Глава 7. Анна

"…не знаю, как б я жила эти месяцы без тебя, без твоих писем, Ригг", — Анна задумчиво покусала наконечник ручки, затем обмакнула перо в чернильницу, вздохнула и продолжила.

"В выходные снова приезжал эдэ Дант. Наверно, он один так искренне и глубоко переживает смерть корона. Я, кажется, не писала тебе об этом, а ведь он, оказывается, был его другом. Мне показалось, он корит себя за его смерть. Словно мог что-то изменить, если бы был рядом.

Как же мне это знакомо. Я так и не смогла простить себя, что не донесла отцу лекарство. Что не пошла другой дорогой, в обход, а поторопилась через лес. И хоть говорили, что отцу всё равно ничего бы не помогло, даже если бы ему отрезали ногу, даже сам Отче, не то, что настой старой блажницы: от хвори, что его поразила, нет спасения. Но чувство, что это я его подвела, так и осталось. Иногда мне даже кажется, что и корона можно было спасти. Что я недостаточно старалась. Что зря послушала сьера Бриара…

Как это трудно — смириться с неизбежным. Как сложно принять, согласиться, что нельзя предусмотреть все ужасные стечения обстоятельств. Писание говорит, что это гордыня, ведь на всё воля Отче. Но Дант сказал, что скорбеть не грех, только всему нужно знать меру.

Прости, что я опять о грустном. Дождь. Холодно. Небо такое хмурое за окном. И уже чувствуется приближение осени. Слава Отче, хоть этот ужасный траур закончился. И Её Могущество даже сняла чёрное. Она приезжала к нам вместе с Лули, её детьми и, конечно, своими собаками, куда без них.

Местная знать её не одобрила. У нас в Пелеславии траур принято носить год. Но церковь дала официальное пояснение, что трёх месяцев строгого траура достаточно. — Кому достаточно? Что значит это "достаточно"? Разве можно измерить горе количеством дней или выплаканных слёз? Анна покачала головой, снова макнула перо в чернила и продолжила: — А в газетах Энта напечатали обращение Оранты к своему народу, где она сказала, что это её долг — быть сильной, особенно сейчас. Что сломленная горем коронесса — не лучшая поддержка для страны.

Сообщаю тебе последние новости, вдруг ты не слышал. Ведь в последнем письме ты писал, что дела отца заставили тебя уехать на Корнуэльские острова.

Надеюсь, ты уже благополучно вернулся и моё письмо застанет тебя в Арате. А ещё больше надеюсь, что ты приедешь. Две коротких встречи за три месяца — как же мне этого мало, мой дорогой Ригг. Если бы не твои письма, наполненные светом и нежностью, не знаю, как бы я пережила эту разлуку. Но я никогда не устану тебя ждать…

Твоя Анна"

Она поцеловала тонкий бумажный лист, положила его в конверт. Надписала.

С лёгким треском разгорелся огарок свечи, что во времена отца ещё был толстой свечой, и специально стоял на письменном столе, чтобы топить сургуч. Под давлением печати коричневая клякса, закрепившая клапан конверта отпечатком герба, растеклась и застыла.

— Мина! — крикнула Анна, погасила свечу. И вдруг услышала лай собак, а следом конский топот.

Она подскочила, отдёрнула занавеску. Протёрла запотевшее окно.

Отчевы заусенцы! Стекло снаружи забило дождём, ничего не видно.

— Ваша Верность, — служанка склонила голову, покрытую по местным традициям белым чепцом. Анна поспешно обернулась:

— Мина, там кто-то приехал. Ну-ка беги узнай!

И это мог быть кто угодно: братья, что давно грозились наведаться из столицы, посыльный с письмом, новая блажница, что чуть не каждый день приезжала к тётке и держалась в седле как бравый солдат. Анна могла бы долго перечислять, кто мог навестить их верхом, но сердце так бешено колотилось в груди хорошим предчувствием, что она рванула за служанкой.

Мельком глянула на часы. Такой день, что не поймёшь: день ли, вечер на дворе. Анне показалось, что только отобедали, но в гостиной уже растопили камин, значит, пятый час. И в столовой звякали чашки — время пить чай. Уже пять.

— Тётя? — заглянула она в столовую. Но увидела только блестящий тканью, мягко говоря, круп тётушки, да кокетливые оборки нижней юбки, выглядывающей над её пританцовывающими ногами, — Сантивера сама усиленно тёрла запотевшее окно, налегая обширной грудью на подоконник.

— Матушки-кондратушки! — попятившись, как медведь вылезающий из берлоги, развернулась она к Анне и всплеснула руками. — Твой!

— Святая Ассанта! — рванула было в свою комнату Анна, но поздно. Шаги уже слышались на парадной лестнице, отрезая ей пути к отступлению в гостиной.

— Сьер, позвольте ваш плащ. Позвольте я вас представлю, — едва поспевала за мужчиной в дорожной одежде Мина. Но поздно, уже и это было поздно.

— Ригг, — прошептала Анна и закрыла глаза, когда, встав на колено, он припал к её руке. И затаила дыхание, пока его холодные мокрые губы оставляли дорожку жадных поцелуев на коже. — Ригг, — выдохнула она и теперь смотрела на его волосы. Такие тёмные сейчас от влаги, его светлые с золотистым оттенком волосы, покрытые мелкими бисеринками дождя, вьющиеся, непослушные.

— Сьерита Сантивера, — заставил её поднять глаза мужчина, что вошёл следом и раскланивался с тётушкой.

— Сьер Марлок, — степенно подала та руку для поцелуя.

— Сьер Марлок, — сделала книксен Анна, едва справившись с лицом, что вечно норовило сморщится от его вида, пока Ригг Оланд вставал с колен. И с недоумением они обе с тётушкой уставились на седого представительного мужчину, что стоял позади всех, у самых дверей. И чей плащ всё же забрала настойчивая служанка.

— Дамы, позвольте представить, верн Корделио Пасс, — пригласил его рукой Марлок, — владелец крупнейшей плантаций красных апельсинов, секрет выращивания которых его семья хранит со времён Терции Великой, как и секрет Кровавого Ликера, что назвали в её честь. Хозяин табуна чистокровных азиррийских лошадей и поместья в Южном Риксе, — он обернулся к гостю: — Я ничего не забыл?

— Зануден, бездетен, старомоден, изрядно изношен, — улыбнулся тот, кланяясь. — Имел неосторожность быть дважды женатым, но ныне вдов и закоренелый холостяк.

— Да, большой друг эдэлорда Данта, — закончил свою рекомендательную речь Марлок, но Анна с тётушкой оценили самоиронию верна намного выше всех этих подобострастных скрипучих расшаркиваний Ирса.

— Добро пожаловать, господа, — широким жестом пригласила тётушка.

И уже после, когда господа переоделись к столу, в столовой накрыли не чай, а полноценный ужин, на правах хозяйки дома не стесняясь принялась расспрашивать о новостях, ценах, погоде в Южном Риксе и прочих глупостях, которыми обычно заполняют паузы в застольных беседах.

Анна всё застолье просидела как на иголках. Ей не терпелось увести Ригга куда-нибудь в укромный уголок, отдать ему письмо, что она не успела отправить, и обнять, наконец.

За те три месяца, что они переписывались, не было для неё теперь человека ближе, дороже, важнее. Буквально во втором письме Ригг признался ей в своих чувствах, что просто не мог скрывать. И она ответила ему взаимностью.

Но то бумага — она стерпит всё. Траур, что Анна соблюдала как член королевской семьи, хоть и жила в Пелеславии, а Ригг — как верноподданный коронессы, не позволил им встретится ни на одном балу, которые просто не устраивались. Этикет не позволял Ригго и праздно являться в гости в печальные для семьи дни. К тому же у него были дела.

Но кроме длинных подробных писем, у них были те две недолгих встречи.

Первая, когда Ригг заскочил якобы проездом, хотя от дороги вглубь континента, что шла через Пелеславию, до столицы и их имения пришлось сделать приличный круг. А потому им отмеряли: час в одной комнате под присмотром бдительной тётушки и один быстрый поцелуй украдкой.

И вторая. В этот раз уже Анна ждала Ригга в гостинице при монастыре в городке, где на обратном пути он остановился. И, слава отче, что ей досталась такая душевная и понимающая тётушка, которой Анна, не смея соврать, рассказала, как есть: и куда направляется, и к кому, и почему. И тётя отпустила. Правда к вечеру они с Миной обязательно должны были вернуться, а Мина не оставила их наедине с Ригго ни на минуту, как Анна ей ни угрожала.

Тогда они промолчали несколько часов кряду, словно все слова, что хотели друг другу сказать, уже были сказаны, а точнее, написаны. Бродили по монастырскому саду, держась за руки, и только смотрели, смотрели друг на друга и всё никак не могли насмотреться.

В остальном Анна провела все летние месяцы в уединении.

Навещали их с тётушкой, что грустила не меньше, чем её печально обвисшие на траурном берете кружева, кроме эдэ Данта, только святые мужи местной епархии, родственники да блажница.

Тётя нашла развлечение в гаданиях и беседах о своих болезнях, которые блажница, что была внучкой старой, кажется, забавы ради, каждый день находила у тёти новые, вернее, сама на ходу их придумывала. Да и саму блажницу в народе так и прозвали Новой, от имени Нова. Или наоборот.

Анна же брала у неё уроки верховой езды, писала письма, читала, мечтала и "готовила приданое", как шутила тётя. На самом деле вечерами Анна просто вышивала крошечное овальное панно со старыми Пелеславскими соснами, знаменитыми своими скрученными стволами, чьи сросшиеся кроны покрывал первый снег.

Это панно, почти законченное, она первым делом поторопилась спрятать, когда гости перебрались в гостиную поближе к камину. И решила, что будет работать всю ночь, если Ригго опять ненадолго, чтобы подарить ему эту милую безделицу.

Но, когда она вышла, чтобы унести к себе в комнату оставленное рукоделие, обратно в гостиную её неожиданно не пустили.

— Мина, это нечестно, — недовольно топнула у двери Анна. Хотя знала, что сколько бы она сердито ни упирала руки в бока, ни угрожала и ни уговаривала непреклонную служанку, та не сдвинется ни на воробьиную лапку, и раз приказано: не пускать, Анну не пустит.

— Простите, сьерита, — стояла насмерть ширококостная крепко сложенная Мина, словно специально рождённая для работы стражем, а то и вышибалой в каком-нибудь вертепе. Даже голос у неё был низкий, грубоватый, мужской. — Но это для вашего же блага.

— И как только я согласилась тебя взять, — попыталась столкнуть её Анна, чтобы хоть в замочную скважину заглянуть. — Где только были мои глаза, — оставив тщетные попытки физической расправы, теперь Анна пыталась давить морально и вывести из себя невозмутимую девушку. Хотя справедливости ради, эта девушка, из всех, что прислуживали им у коронессы, одна ей и понравилась, да и работала отлично. Анна сама уговорила тётю её забрать.

— Когда будет можно, они сами вас пригласят, — как отрубила Мина и вдруг улыбнулась, опустила глаза.

— Да что у них могут быть за секре… — осеклась на полуслове Анна. — Нет, нет, нет. Этого не может быть, — всматривалась она в ставшее вновь непроницаемым лицо служанки. Кровь прилила к лицу, потом отлила. И вместе с ней сердце ушло в пятки.

"Так вот зачем приехал этот влиятельный господин, — сглотнула она — так резко пересохло во рту. — Выступить свидетелем". Но даже про себя боялась произнести, назвать то, что сейчас происходило за закрытой дверью.

— Он… просит… моей…

Анна выпятила нижнюю губу и подула на лицо, словно ей резко стало жарко, но произнести так и не смогла. Да и надо ли, когда Мина и так согласно кивнула.

— Сьер Марлок.

— Кто?! — выпучила Анна глаза. И со всей силы стукнула паршивку кулаком в плечо, когда та улыбнулась, показав большие белые ровные зубы. — Дура! Я чуть не умерла от ужаса из-за твоей дурацкой шутки.

Но страх, что Мина не шутила, и посвататься может Марлок, не отступил, даже когда, не видя смысла больше околачиваться у двери, в своей комнате Анна выпила целый стакан воды.

Теперь урчало в животе. Но то, что творилось в душе, было ещё хуже.

"В любом случае, если у тёти попросили моей руки, то прежде чем дать ответ, она придёт и спросит меня. И неволить не станет, — уговаривала себя Анна. — Моя любимая добрая тётушка не отдаст свою кровиночку в лапы этому соплеволосому, будь он хоть трижды верн".

Она даже села, когда услышала знакомые торопливые шаркающие тётины шаги.

— Девочка моя, — начала та с порога, но увидев, что Анна сидит, словно кол проглотила и через раз дышит, и сама тяжело плюхнулась на стул.

— Верн Марлок? — выдавила из себя Анна ненавистное имя, с ужасом глядя на раскрасневшееся тётино лицо в ожидании приговора.

— Да, — кивнула и одновременно махнула рукой запыхавшаяся тётя, но до того, как Анна успела медленно сползти со стула, добавила: — Настаивает, чтобы ты дала ответ немедленно. Но я сказала, что не буду тебя торопить.

— Верн Марлок попросил моей руки? — всё же сползла по изогнутой ножке кушетки на пол Анна.

— Матушки-кондратушки, — подскочила тётя и плюхнувшись рядом на пол, принялась бить её по щекам. — Девочка моя, да ты что, какой к обосратушкам Марлок. Ригг, сьер Ригг попросил твоей руки. Да как только такое в голову могло тебе прийти.

И круг её юбок, блестящих голубым шёлком вдруг показался Анне небом. Чистым красивым сияющим небом, к которому она отлетала на собственных крыльях.

— Ригг! — выдохнула она. И определённо передумала падать в обморок, отстранив тяжёлую руку тёти.

— Но ты можешь думать. Сколько захочешь. Хоть целый год, — усиленно кивала тётя, и её весёлые кудряшки из-под голубого чепца так радостно подпрыгивали, что Анна улыбнулась.

— Какой год, тётя Санти, — она обняла обожаемую тётку, прижалась к её мягкой тёплой груди. — Я так люблю его. Мне просто не о чем думать. И я не буду мучить его и тянуть время, — вытерла она невольно блеснувшие слёзы и поднялась. — Пойдём?

— Охохонюшки, — кряхтела тётя, поднимаясь при помощи Анны. — Охохонюшки-хо-хо, — вздыхала всю недолгую дорогу до гостиной. Крепко обняла Анну на пороге. — Будь счастлива, моя девочка! — и, перекрестив, поцеловала в лоб.

Казалось, ничто не сможет омрачить этот день.

Чудесный день, когда солнце вдруг вспомнило, что ещё лето, и сияло так радостно и полнокровно, что до обеда высушило все лужи, подняло примятую ливнями траву, и яркие венчики цветов, что задрали к нему свои благодарные головы, просились в венки, в букеты, в вазы.

Волшебный день, следующий за тем, вечером которого Анна сказала Риггу "да". Наполненный счастьем, совершенством, красотой и улыбками, что невозможно было скрыть с лиц, их всё равно выдавали сияющие глаза, шальные, влюблённые, пьяные.

Сумасшедший день до краёв наполненный поцелуями, когда в каждом укромном уголке они останавливались, чтобы жадно припасть друг к другу и слиться губами, хотя и в остальное время ходили, не размыкая рук.

Анна забежала в дом лишь на минутку, чтобы поставить цветы. Сама налила воды в вазу и чуть не выронила её, когда увидела в дверях Марлока.

— Простите, не хотел вас пугать, — скрипучий голос сьера Ирса даже прозвучал сегодня не так противно, как обычно. — Но буду благодарен, если уделите мне несколько минут, — он оглянулся на Мину, что уже нарисовалась за его спиной, — наедине.

— Мина, будь добра, пару минут не пускай никого в кухню, — кивнула Анна на её вопросительный взгляд.

— Я прошу простить меня за сентиментальность, — полез он в карман, а затем принялся разворачивать на удивление белоснежный платок из тончайшего батиста, обшитый по краям рукой какой-то искусной вышивальщицы. — Но сам я вряд ли когда-нибудь женюсь. А, если быть честным, то вряд ли какая дама согласится принять мои руку и сердце, — он так грустно улыбнулся, что Анне стало его жалко.

— Нет, что вы, сьер Марлок, вы ещё молоды и хороши собой. Просто ещё не встретили ту, что ответит вам взаимностью, — принялась успокаивать его Анна.

Она была настолько счастлива сегодня, что хотела, чтобы счастливы вокруг были все, даже Марлок.

Но он нетерпеливо остановил её рукой.

— Эту вещь оставила мне на память матушка, а ей передала её матушка, а той — свекровь. Так много поколений передавали её из рук в руки, что никто уже и не помнит, как она появилась в нашей семье, — извлёк он из платка булавку, похожую на леденец на тонкой палочке. И, продолжая говорить, принялся катать между пальцев эту палочку, отчего украшение крутилось, и Анна видела только мельтешение двух его сторон: золотой и чёрной, что через какое-то время стало единой картинкой из чёрно-золотых полос. — В нашей семье эту булавку всегда дарили невесте после помолвки. Говорят, она помогает сберечь любовь и верность, удачно разрешиться родами, приносит удачу. Пусть эта реликвия теперь хранится в вашем роду, сьерита Тру.

Анна смущённо опустила глаза, в которых прыгали зайчики от блеска булавки. И сьер Марлок поспешил её вручить.

— Нет, нет, обязательно с внутренней стороны платья, чтобы никто не видел, — остановил он Анну, что пыталась приколоть украшение на лиф. — И обязательно чёрной стороной к телу.

"Ладно, потом рассмотрю, — суетилась Анна, под немигающим взглядом Марлока оттягивая лиф. — А то ещё кинется помогать, сраму не оберёшься".

От одной мысли об этом она покраснела и… укололась. Вздрогнула, хотела слизать выступившую на большом пальце каплю крови, но Марлок ей не позволил. Надавил на палец посильнее и вытер кровь своим белейшим платком.

— Спасибо, сьерита Анна, что великодушно согласились принять мой подарок, — церемонно приложился он к её руке. Откланялся и вышел.

Анна сунула в воду так и ждущие на столе живительной влаги цветы. Подхватила вазу и охнула — такой болью пронзило руку. Так невыносимо, что Мина едва успела подхватить чуть не упавший фарфор с цветами.

Отчевы морщины! А ведь знай с курса сестёр милосердия однажды объяснял Анне, когда она вот так же мучилась, порезав большой палец, что мозг всё ещё помнит её увечные пальцы как здоровые и подаёт сигнал, что им очень плохо, словно она не знает. И любой укол, удар, порез, даже незначительный, может спровоцировать приступ острой боли, которую, учитывая масштаб повреждения, что видит мозг, очень трудно погасить.

— Святая Ассанта! — качала Анна на груди руку как ребёнка, ходя по комнате.

Она так до вечера и промучилась. Сьер Марлок уехал. Сьерр Пасс предложил послать в храм за знаем. Но тётя отправила посыльного за блажницей. А взволнованный, расстроенный Ригг выполнял малейшие её указания: бегал за холодной водой, делал примочки, что раньше помогали, следовал за ней по пятам и всё больше мрачнел.

Он, насколько успела заметить Анна, от природы был улыбчив, но молчалив, и теперь всё упрямее молчал и всё сильнее хмурился. Когда у Анны разболелась рука, две угрюмые морщины между его бровей словно приклеились там навеки. И Анна готова была отрубить себе окаянную руку, лишь бы она его не расстраивала.

К вечеру боль так вымотала её, что в голову лезли всякие глупости. Она вспомнила поцелуй, что оставил Бессарион Бриар на её руке, после которого боль прошла. Честное слово, если бы это помогло, она послала бы и за Бриаром, но ведь это вздор.

Оставшись у себя в комнате, Анна посмотрела на безобразные пальцы, которые словно заново решили воспалиться, и скрипя зубами, натянула перчатку обратно. Показать их она рискнула бы разве что Бессу.

Когда косые лучи солнца, что так щедро дарило им весь день своё тепло, потеряли и цвет, и жаркость, цокот копыт, наконец, известил о приезде Новы.

И Анна повеселела, как всегда оживляется больной с приходом доктора.

Войдя в дом, Нова, как прежде, приветливо поздоровалась (они с Анной, пока та училась управляться с конём, крепко сдружились), но её озорной взгляд словно поблёк, когда она обвела им комнату. Стал тревожным, недобрым.

— Вдовий сглаз, — потянула она носом, словно в воздухе чем-то пахло. Вытянула перед собой руку ладонью вперёд, и закрыв глаза, пошла, словно ощупывая сквозь воздух каждый уголок.

— Что такое Вдовий сглаз? — разволновалась Сантивера.

— Проклятье такое, порча, чёрная, как вдовий взгляд, злой, глазливый, завистливый, — так и ходила Нова медленно, не открывая глаз и словно говоря сама с собой. — Его даже тёмные блажницы редко используют.

— Что за тёмные блажницы? — спросил сьер Пасс, единственный оставшийся невозмутимым с приходом этой стройной черноволосой девушки.

— Те, что тратят свои силы во зло, — тихо сказала она и ткнувшись рукой в Ригга, испуганно вздрогнула. Всем телом, словно её молния ударила.

Все охнули и дёрнулись вместе с ней. И напряжённо ждали ответа: что её так напугало. Но она как ни в чём ни бывало погладила Ригга по руке, в том месте где коснулась:

— Прости, напугалась. Не ожидала.

Чего она напугалась, чего не ожидала Нова не пояснила, чем вызвала скептический смешок сьера Пасса.

— А ты, выходит, белая, хоть и не такая бесстрашная, как кажешься, — насмешливо спросил он, словно решил, что этот спектакль, и ни в какое проклятье не верил.

— Я серая, — усмехнулась Нова. — Белые у нас те, что ходят с белыми воротничками, их знаями зовут. Если знай не поможет, бегут к блажнице, а уж если и та сплоховала, ищут помощи у тёмной, чтобы облегчила страдания.

— Я правильно понял: просят убить? — перестал улыбаться сьер Пасс.

Нова прикрыла один глаз, приложила два пальца к виску, затем нацелила их на Ригго и сказала: — Пах!

Ригг вздрогнул. Анна разволновалась. Она никогда не могла понять, когда эта лукавая девчонка с озорными глазами шутит, а когда говорит правду.

Один раз она сказала мнительной Санти, что сегодня нельзя спать, а то на ту нападёт лихоман Спатий и будет всю ночь с ней спящей и безвольной развлекаться. Неприлично, конечно, развлекаться. Якобы в ночь Спатия даже на болотах гаснут блуждающие огни, это мороки боятся, что он к ним на огонёк явится.

И ведь тётя всю ночь не спала, боялась. Так и уснула на табуретке в кухне с кастрюлей из-под жаркого в руках. Кухарка по сей день над ней подшучивает: — Хороший аппетит у твово Спатия, Сантивера. Целую кастрюлю жаркого охахнул.

А в другой раз Нова принесла из сарая крольчат. Собрала их обратно в большую корзину и оставила на ночь в доме. А утром дворовые сказали, что в сарай залезла лиса. Взрослых кроликов не тронула, те попрятались, а крольчат бы всех передушила.

Но настырный верн Корделио не сдавался:

— Вот так они, одной силой мысли убивают? На расстоянии? Или что-то дают? Порошки какие, капли?

— Вам видней, благородный сьер, — усмехнулась Нова, а сама тем временем достала из кармана пузырёк, плеснула из него в стакан, добавила воды и протянула Анне. — Я всего лишь ведунья или как там в вашем Южном Риксе говорят: ведьма? Мне человека провести… как чаю испить, — вдруг принялась она заплетать волосы в косу, чего никогда раньше не делала и, видно, говорила что-то понятное одному сьеру, так он изменился в лице. — Айрин, плохая девочка, пей лекарство, — нараспев сказала она тоненьким голоском. Закачала головой, зажала рот двумя руками. А потом закинула косу на грудь, достала из кармана красную ленту и, не сводя глаз с Пасса, стала вплетать.

— Изыди! — осенил он её крестом, бледный, испуганный.

— Вы в Пелеславии, благородный сьер, — усмехнулась она. — Здесь такими вещами как Вдовий Сглаз не шутят. Но вы не печальтесь, не тревожьте дочь своими молитвами. Тот мир добр к вашей девочке, хоть сглаз и сделал своё чёрное дело, вы можете себя простить.

Анна, попав под это наваждение, тряхнула головой, выходя из оцепенения, одним глотком выпила лекарство, а потом увидела, как потянулась за водой ошарашенная Сантивера, как нервно сглотнул Ригг, и что… никакой ленты в косе блажницы нет.

— Как твоя рука? — обернулась Нова.

— Вроде лучше, — слегка покачнулась Анна, — только… голова.

— Пойдём, я тебя провожу, — отстранила она бросившегося на помощь Ригга.

И когда Анна уже легла в кровать, всё шептала ей, подтыкая одеяло.

А, может, Анне это уже снилось:

— Булавку ту не снимай, он сам её снимет, когда придёт время.

— Кто Он? — вяло спросила Анна, не открывая глаз.

— Ты знаешь кто. Чужой, не этим миром рождённый. Плохой, стоящий на страже добра и зла. Крылатый, что сожжёт свои крылья ради тебя.

— Бесс, — во сне, в бреду, где снова видела горящие глаза, прошептала она. — Бесс!