101

Дина

Мы с Санькой увлеченно разглядываем жителей аквариума, поэтому не сразу замечаем Давида, стоящего позади нас.

— Понравились рыбки? — интересуется низкий голос, и я оборачиваюсь.

Облегченно вздыхаю. Наконец-то.

— Да, — кивает Санька, а затем указывает на большую золотистую рыбку. — Вот эта — самая красивая!

— Хочешь такую же? — улыбается Давид, игнорируя мой предупреждающий взгляд.

— Хочу! Хочу! — восклицает сынок, расплываясь в широкой улыбке.

Я хмурюсь, но только этим двоим всё равно на моё мнение. Они уже во всю обсуждают рыбок, которые обязательно купят после «семейного» обеда.

— Давид, — шепчу мужу на ухо, — не делай так, пожалуйста.

— Как не делать? — игриво произносит, изгибая бровь дугой.

— Не балуй Сашу.

— Я его радую, — целует меня в щеку, обнимая за талию.

Ладно. Я поговорю с ним на эту тему дома, когда останемся наедине. Давид должен понимать, что воспитание ребенка — непросто купить понравившуюся игрушку или же сводить в зоопарк. Это целая система, которую я всегда соблюдаю, пока не вмешивается муж.

Нас зовут к столу, и я прекращаю сверлить Давида взглядом, а наоборот. Мило улыбаюсь, поправляю ворот мужской рубашки и провожу ладонями по плечам, разглаживая невидимые складки на пиджаке.

Эрнест Юсупович занимает место во главе стола, лицом к входной двери. По правую руку от него садится Давид, затем я и Санька. А вот с гостями напротив получается интереснее. По идее, родная дочь должна была занять место подле своего отца, но его занимает Рената, вызывая у Аниты колкий взгляд и негодование.

Здесь что-то не так. Это чувствую я, мой муж, сжимающий зубы от злости и семейка Шагаевых. Точнее, Анита. Дамиру, вроде, всё равно. Хотя… Нет. Он ухмыляется и даже, можно сказать, наслаждается тем, что происходит потом.

Эрнест Юсупович накрывает ладонью женское запястье и поднимает взгляд вверх, окидывая взглядом всех присутствующих за столом:

— Спасибо, мои дорогие, что приехали навестить старика. Я безумно рад вас всех видеть.

Я глотаю тихий смешок, Дамир — тоже и в какой-то момент мы встречаемся взглядом. Улыбки сползают с наших лиц одновременно. В секундах застывает вечность. Он рядом, но не со мной. Сидит напротив, дышит одним и тем же воздухом, что и я. И, как назло, мои руки начинают дрожать. Сердцебиение учащается, а в горле застревает комок.

«Что мы здесь делаем?» — спрашивают его глаза.

«Не знаю», — пожимаю плечами.

Дамир переводит взгляд на Саньку и, устало улыбнувшись, грустно вздыхает. Этот вздох вместо тысячи слов. Он жалеет обо всём, как и я. Мы наделали глупостей. Наломали дров вдвоём. Зачем теперь жалеть, мучать… себя, его?

— Как вы уже успели догадаться… — продолжает говорить Эрнест, — я пригласил вас в гости не просто так. Вчера в ресторане было много людей и, в общем, такие новости узнают в тесном семейном кругу. Я женюсь.

В комнате зависает пауза. Становится настолько тихо, что я отчётливо слышу тиканье наручных часов своего мужа.

— Что? — первой в себя приходит Анита. — Папа, ты сейчас серьёзно? Женишься?

— Да, — кивает Эрнест, — я знал, что ты так скажешь. Я в своем уме, если ты хотела спросить это.

— Бред, — фыркает Анита, закатив глаза.

Неожиданно Эрнест Юсупович стучит кулаком по столу, заставляя всех вокруг встрепенуться.

— Я не спрашивал твоего мнения, дочь, — произносит строгим тоном, сверля Аниту гневным взглядом, а затем, как ни в чём не бывало, широко улыбается. — Если кому-то что-то не подходит, то я никого не держу, а для остальных…

Эрнест поднимается со стула, расправляет плечи и протягивает руку Ренате:

— Прошу любить и жаловать мою будущую жену.

***

Я хочу домой. Сбежать отсюда и поскорее, но Давид сказал, уедем позже. Вот как это выдержать, когда меня бросает в жар от одной только мысли, что весь этот обед — начало конца. Грядут перемены, и я даже знаю какие! Отныне всё будет иначе. Рената, Анита… Ненавидят меня и имеют на это право. Я перешла дорогу каждой. Разлучница, угонщица или как там называют ещё?!

Санька скучает. Ему тоже неуютно в этом доме, как и мне.

Он шепчет на ухо:

— Мам, пошли домой.

А я очень хочу ответить: «Конечно, сынок. Уже идём».

Но вместо этого:

— Скоро, Санечка, потерпи ещё чуть-чуть, — произношу виновато, сжимая детскую ручонку.

Санька надувает губки. Обижается. Я не могу на это смотреть. Материнское сердце трепещет в груди, будто крылья у пойманной бабочки. Быстро-быстро. Не посчитать удары!

— Мы погуляем на улице. Можно? — спрашиваю у Давида.

Муж кивает, но перед тем, как разрешить нам с сыном встать из-за стола, кладет ладонь сверху моего запястья со словами:

— Я тоже хочу уйти. Решу один вопрос и сразу же поедем домой.

Улыбаюсь через силу.

Хорошо. Решай, а я…

Поднимаюсь со стула, извиняюсь перед всеми присутствующими и увожу сына, подальше от этого кобла ядовитых змей.

На улице холодно. Декабрьский ветер ерошит мне волосы, яркое солнце бьёт в глаза, а под ногами хрустит снег.

— Ма, — зовёт детский голос, и я оборачиваюсь. — Лови!

Санька бросает в меня снежок и мне приходится спрятаться за деревом.

— Защищайся! — кричит сынок, атакуя моё укрытие очередным снежком.

Мне ничего не остается другого, как включиться в игру. Присаживаюсь на корточки и, набрав пригоршню снега, леплю небольшой шар.

За игрой время летит незаметно. И плевать на то, что мой макияж предательски «поплыл», что растрепались волосы… Я счастлива, как только может быть счастливой женщина. Сын — самые сильные эмоции. Его улыбка — музыка в моей душе, а звонкий смех — любимая песня.

Моё укрытие «обстреляли» со всех сторон. Я бегаю вокруг большого дерева, а Санька, визжа от смеха, бежит следом, пытаясь бросить в меня снежок.

Что-то пошло не так… А, может быть, всему виной высокие каблуки. Поскальзываюсь. Машу руками, но сохранить равновесие не удаётся. Падаю на землю, уткнувшись лицом в снег.

— Не ушиблась? — доносится сверху и я даже не успеваю ответить, как сильные руки подхватывают меня под мышки. — Ну ты и загонял маму, сы… Санька!

Сердце колотится как сумасшедшее. Я молчу, боясь шевелиться.

Что он здесь делает? Почему помогает подняться? Зачем пытается стряхнуть с моей шубы снег, а затем заправить за уши мокрые волосы и, как бы невзначай, коснуться ладонью щеки?

— Спасибо, — бубню под нос, не отрывая взгляда от его рук.

А он, глотает тихий смешок и всё-таки обхватывает моё лицо двумя ладонями. Его тёплые пальцы скользят вверх-вниз, оставляя на коже горячий след.

Вздрагиваю. Дышу рвано. Грудную клетку сжимает обручем. Волнительный трепет до мурашек по коже, до дрожи кончиков пальцев.

— У тебя тушь потекла, — произносит охрипшим голосом.

— Не смотри на меня, — прячу лицо в ладонях и, наконец совладав с эмоциями, отстраняюсь от Дамира.

— Дин, ты самая красивая даже сейчас: с черными кругами под глазами, как у панды.

— Не смешно.

— А я и не шутил, — ухмыляется, а затем переключается на Саньку: — я, конечно, так быстро бегать, как твоя мама, не умею, но могу слепить снеговика. Хочешь?

— Хочу! Хочу! — восклицает сын и я даже не успеваю возразить, как эти двое лепят большого снеговика.

Я стою в стороне, не вмешиваясь, а должна? Не знаю. С одной стороны, ничего плохого не происходит, но Давид попросил меня держаться подальше от Дамира, а я… Близко. Непростительно.

В кармане шубы жужжит телефон. Я шарю рукой в кармане и достаю мобильник. Катя. Нужно ответить.

Принимаю вызов, но звонкий детский смех за моей спиной громче голоса в трубке, поэтому я отхожу в сторону. У подруги заболел ребёнок и она советуется со мной: ждать до завтра приема в поликлинике или же я могу что-то порекомендовать сейчас.

Пока беседую с Катей, взгляд натыкается на балкон. Мне хватает нескольких секунд, чтобы всё понять. Давид и Рената ссорятся.

Подслушивать можно?

Нет.

Но я вопреки всем правилам: завершаю разговор, прячу телефон в карман и иду к коттеджу, стараясь не попадаться на глаза этим двоим.

Останавливаюсь, прячась под балконом. Знаю, Давид расстался с этой женщиной, потому что любит меня, но… В их истории осталось троеточие, а не точка и я хочу знать почему.

Будет больно?

Возможно.

И будто в подтверждении моих мыслей, сверху доносится:

— Свали нахер, чтобы я никогда не видел тебя возле моего отца, — грозный рык, так похожий на голос Давида.

Не знаю, что там у них происходит, но Рената негромко вскрикивает:

— Отпусти, — повторяет несколько раз, а затем раздаются шаги, словно кто-то ходит взад-вперёд. — Я. Никуда. Не. Свалю. Понятно?

— Свалишь, — возражает Давид пугающим, незнакомым мне тоном. — Иначе…

— Иначе что? «Сделаешь» меня инвалидом, как своего зятя?