102

Дина

Я больше ничего не слышу и не хочу!

Звон в ушах.

В голове стук.

Перед глазами круги.

Сползаю по стенке. Вниз. До самой земли.

Язык онемел. Я пытаюсь им пошевелить, но не могу произнести ни звука.

Мой мир рушится ко всем чертям. Мозг пытается переварить информацию, перезагрузиться.

Больно. Нереально больно отматывать свою жизнь назад, как кинопленку, и вспоминать то, что осталось за кадром. А ведь осталось…

Я поднимаюсь с земли и, прихватив с собой пригоршню снега, втираю его в лицо. Ноги с трудом двигаются. Ступаю медленно, робко, хотя очень хочется бежать изо всех сил.

— Мама! Дин, — раздается одновременно.

Санька дёргает меня за рукав шубы, а Дамир раскрывает объятия, когда я неожиданно обливаюсь горькими слезами. Зарываюсь лицом на его плече и, закусив губу, плачу, стараясь не скулить и не выть.

— Дин, что случилось? — шепчет на ухо низкий баритон, и я вздрагиваю, а затем все-таки издаю протяжное мычанье.

— Санька, хочешь покататься на машине? — Дамир переключается на сына и, получив от него одобрительный ответ, тянет меня за руку: — идём.

Я ничего не соображаю. Просто шагаю вслед за прихрамывающим Дамиром. Преждевременные морщины, седина на висках, шрам над левой бровью у Шагаева — дело рук моего мужа?

Нет. Не хочется в это верить!

Давид не такой: не монстр, не зверь. Он добрый, заботливый, внимательный. Разве он мог?

«Мог! Ещё как», — кричит мой внутренний голос, и я согласна с ним, но!.. Чёрт. Как всё же это сложно.

В машине тепло, но я стучу зубами, дрожа как осенний листик на ветру. Дамир запускает мотор, прогревает его несколько минут, а затем трогается с места.

Что со мной будет?

Не хочу думать!

Не хочу возвращаться домой, да и дом ли это?

У Дамира звонит телефон. Он принимает вызов и резким тоном отвечает на вопросы своей жены. Я не слушаю. Плевать на Аниту и её истерики. Да у меня весь мир перевернулся вверх дном, какое мне дело до его жены?! Тут бы себя собрать по крупицам и понять, что делать дальше.

Машина тормозит, прижавшись к обочине. Я не знаю, где мы и почему. Я просто поплыла по течению, доверившись отцу своего ребенка. Он ведь не может причинить вред!

Дамир первым выходит из авто и помогает выбраться Саньке, а я тянусь рукой к двери и едва не вываливаюсь на улицу. Руки, ноги не слушаются. А еще, как назло, в груди так сильно сжимается сердце, что я боюсь. Не за себя, а за сына! Что с ним будет, если я вдруг попаду в больницу? Нет. Ни за что не попаду. Сильная девочка. Всё выдержу, всё смогу!

Я иду следом за Санькой и Дамиром, всё время поглядывая на экран мобильника. Очередной пропущенный звонок от Давида. Я не хочу с ним говорить, только не сейчас. Мне нужно время, чтобы успокоиться и прийти в себя. Сейчас я в таком состоянии, что лучше меня не трогать. Я не боюсь Давида — он никогда не относился ко мне плохо, а даже наоборот — слишком хорошо. Когда-то я считала, что не заслужила любовь этого мужчины: от отдавал, а принимала, как данность. Вроде, всех всё устраивало, если бы не слова Ренаты, которые не покидают мой разум ни на минуту.

А я дура… Ведь дура же!

Рената выдала сгоряча, на эмоциях и я сразу поверила. Возможно, в любой другой раз, я усомнилась бы, но Давид сам подвёл меня к таким мыслям. «На этот раз я его точно убью, если он посмеет еще раз сделать тебе больно», — это ведь его слова, и я их не забыла!

Дамир открывает передо мной и Санькой дверь, пропуская вперед. Мы с сыном, взявшись за руки, переступаем небольшой порожек и оказываемся в детском кафе. Санька сразу же выказывает восторг. Тянет меня за руку к столику возле окна и, поравнявшись с диваном, плюхается на него со всего размаха.

Я вручаю Дамиру верхнюю одежду и, пока он сдает ее в гардеробную, листаю меню. Санька определяется с заказом очень быстро, а я ничего не хочу. Точнее, хочу, но совсем не есть. Хочу в прошлое на два года назад. В какой момент я допустила ошибку? Где началась точка невозврата? Туда хочу, просто до чёртиков!

— Прости, что создаю тебе проблемы, — натянуто улыбаюсь, обращаясь к Дамиру.

— Дин, какие проблемы?! — риторический вопрос. Тянется к моему запястью, но я вовремя прячу руку под столом. Не хочешь мне сказать, что произошло?

Пожимаю плечами.

Хочу ли я сказать?

А должна?

Вот прямо сейчас: взять и спросить в лоб, а потом вылить на его голову ушат холодной воды?

Нет.

Не при нашем сыне. Он же маленький еще, а я… Что я? Запуталась, боже, как же сильно я запуталась!

В самый подходящий момент наш заказ приносит официант и это избавляет меня от ответа, как минимум на десять минут. Санька с аппетитом ест большой бургер, будто увидел его впервые. Я не кормлю сына фастфудами, но один раз в год — можно, тем более, в компании родного отца.

Я не ем, Дамир — тоже. Молча смотрим друг на друга, не отводя взгляда. В его глазах светится знакомый блеск, а губы расплываются в улыбке. Сейчас он счастлив, и я не хочу отнимать у него эти минуты радости.

— Ты придёшь? — спрашиваю, надеясь, что он понимает без уточнений.

Говорить при Саньке нельзя. Да мне вообще нельзя быть рядом с Шагаевым, но вопреки всем запретам и законам логики, я плевала на все! Дамир — отец Саньки. Разве это преступление, что родные люди иногда: видятся, вместе обедают? Нет. Я больше не позволю управлять моей жизнью.

— Приду, — кивает, переводит взгляд на сына и, глубоко вздохнув, выдаёт: — как его отчество, Дина?

— Александрович.

— Вы не…

— Нет. Я не позволила усыновить, — поджимаю губы, качая головой.

В сумке снова звонит мобильник. Дамир устремляет взор на мою сумку:

— Не ответишь?

— Нет.

— Он не успокоится. Ты же знаешь, Динка.

— Знаю, а ещё… — прикусываю язык и едва не бью себя по рукам.

«Молчи, дура. Сейчас. Молчи».

— Что «ещё»?

— Завтра поговорим, хорошо?

— Ладно, — пожимает плечами. — Тебе уже легче?

— Да, — вымученно улыбаюсь и, поддавшись эмоциям, тянусь рукой к руке Шагаева. — Спасибо, что забрал меня из того дурдома.

Дамир опускает взгляд на мою руку и кладёт сверху свою ладонь. Тепло его кожи обжигает. В сердце оживают печальные струны. Я все еще помню ласку этих рук и это уже никогда не забыть, не стереть из памяти, не переформатировать.

Он. Я. Санька.

Вместе!

Таким должен быть наш хеппи-энд?

Наверное, но на безымянных пальцах блестят обручальные кольца. Мы чужие друг другу. Безвременно.

Дамир

Обнять хочу. Крепко-крепко. Мои самые дорогие, близкие. Две кровиночки. Мой воздух, моё дыхание.

Я молчу. Просто смотрю и, закусив губу, грущу.

Мне нечего сказать, хотя очень хочется орать от бессилия, от боли.

Она попросила: уйти, не трогать, не ломать. Трудно? Нет. Нереально, но!.. Ради неё и Саньки я всё смогу. Скажет «исчезни»… Значит, исчезну. Потеряюсь. Если это сделает её и сына счастливыми, то я готов на любые страдания.

— Хочешь посмотреть мультики? — спрашивает Динка у сына и, получив в ответ одобрительный кивок головы, достаёт из своей сумочки телефон и беспроводные наушники.

Я улыбаюсь. Мой сын. Так похож на меня и одновременно на Динку. Глаза большие, как у Дины, а цвет радужной оболочки — светло-карий, мой. Форма губ — моя, но вот улыбка… Тут точная Дина.

Залипаю на Саньке, не в силах оторвать взгляда. Смотрел бы и смотрел, но!.. Дина прерывает мои наблюдения, прикоснувшись дрожащими пальцами к запястью. Я перехватываю её руку, накрыв сверху ладонью. Не вырывается, но и не успокаивается. Я чувствую её дрожь, ощущаю страх.

Что с тобой, моя девочка?

Неужели обидел этот гребанный Фатхетдинов?

— Дин, ты можешь мне всё рассказать. Не закрывайся в себе…

Она криво улыбается. Вздрагивает. На глаза наворачиваются слёзы. Я тянусь рукой к её лицу и подушкой большого пальца стираю с щеки каждую слезинку.

Не плачь, моя девочка.

Тебе не нужны эти слёзы.

Ты хотела счастья — я помню!

Динка бросает взгляд на Саньку.

Всё в порядке, милая. Он не смотрит на нас, не слушает.

— Дин! Я слушаю тебя. Не молчи. Ты расстроена и можешь это не отрицать, я…

— Что случилось с тобой два года назад? — неожиданно выдаёт. — Ты уехал. Почему?

— Это то, что тебя беспокоит? Правда?

— Да, — кивает. Шмыгает носом, отворачивается в сторону. — Нет. Я не знаю, — шумно вздыхает. — Я запуталась, понимаешь?

— Понимаю. В чём ты запуталась?

— Во всём. Ты. Я. Они… — очередной вздох и испуганный взгляд. — Прости, я не имею право что-то требовать, просить. Да я вообще не имею никаких прав, — глотает истерический смешок.

— Динка, — поднимаюсь со стула и, обогнув стул, сажусь рядом с Динкой на диван. — Глупости не говори, — толкаю локтем в бок.

— Мир, — резко поворачивается в мою сторону, уткнувшись лицом в моё плечо.

— Ударилась?

Кивает, а я… Позволяю себе неслыханную наглость: обнимаю за плечи, прижимаю к себе и покрываю макушку поцелуями:

— Пусть пройдёт. Пусть не болит, — хрипло шепчу, ощущая, как быстро стучит ее сердечко.

— Это уже никогда не пройдёт. Не переболит, — отвечает сиплым голосом. — Я ненавижу свою жизнь. Ненавижу каждый день, я…

Она хочет сказать что-то еще, но замолкает. Её трясёт. Сильно. Всю.

— Не говори так. Аллах всё слышит, — обнимаю ещё крепче. Глажу ладонью спину, успокаиваю.

Мы сидим в причудливой позе, не считая времени. Плевать на всё. Моей девочке плохо, а значит, плохо мне. Её боль — моя боль.

— Два года назад, — говорю еле слышно, зная, что она меня слушает, — меня очень сильно избили. Я сам виноват. После того, как там, в деревне, ты сказала, чтобы я забыл о тебе и Саньке, я вернулся в город и нажрался в первом попавшемся баре, а когда вышел…

Вздыхаю. Больно вспоминать, но надо. Я ни за что бы в жизни не рассказал Динке о том роковом дне, но она сама настояла. Зачем? Без понятия. Если моя «правда» — причина её слёз, то, может, к черту такую правду?!