107

Дина

Дамир привозит нас на дачу. Останавливает машину напротив ворот и глушит мотор, не собираясь заехать во двор. Я отстегиваю ремень безопасности, оборачиваюсь и устремляю взгляд на сына. Санька по-прежнему спит на заднем сиденье, свернувшись калачиком. Во сне черты его лица такие милые-милые: бровки домиком, черные пушистые ресницы, как у папы, вздернутый носик и аккуратные пухлые губки.

— Поговорим? — Дамир открывает со своей стороны дверцу и медленно выходит на улицу.

Я наблюдаю за ним, ощущая, как внутри затягивается плотный узел. Чувство вины тяготит мысли и рвёт сердце на ошмётки. Я настолько сильно виновата перед Шагаевым, что даже не знаю: простит ли он меня когда-нибудь по-настоящему, ведь всё случилось из-за меня. И вот сейчас… Случается опять. Я вынуждаю Дамира вмешаться в мои семейные разборки, зная, что на этот раз Давид не остановится ни перед чем. Мой муж сильнее Дамира: крепче физически, имеет связи и власть. В нашем городе Фатхетдинов далеко не последний человек. У него всё схвачено на уровне области, а то и больше. Как с таким тягаться? Не представляю.

На негнущихся ногах я выхожу из машины и равняюсь с капотом. Дамир, пошарив рукой в заднем кармане джинсов, достаёт пачку «Parliament» и выуживает из неё сигарету. Пока Шагаев чиркает колесиком зажигалки, я не свожу с него глаз. Он, вроде, тот же самый Дамир, каким я его запомнила и тщательно хранила в тайниках своей памяти, но на самом деле… Чужой. Холодный. Не мой. Никогда им не был и не будет. Да я и не хочу! Видит бог, я больше никогда не влезу в его семью, не попытаюсь украсть у законной жены любимого мужа, а у маленького ребенка — родного отца. Тот поцелуй ничего не значит. Ни-че-го! Я поддалась эмоциям, минутному порыву. Вот и всё.

— Дин, нужно будет пожить здесь какое-то время, пока я не найду более безопасное место, — голос Шагаева вырывает меня из раздумий, и я невольно вздрагиваю. — Замёрзла?

Он приближается. Шаг за шагом. Останавливается напротив, бросает недокуренную сигарету на землю, припорошенную снегом, и тянет свои руки ко мне. Я не сопротивляюсь, позволяя Дамиру взять мои дрожащие, ледяные пальцы и поднести к губам. Он греет руки теплым дыханием, а я трепещу, как маленькая птичка с поломанным крылом. Мне бы вырваться, прекратить этот контакт, но нет. Я мазохистка, смотрю на постаревшего Шагаева и теряюсь.

— Я найду хорошего адвоката и тогда, Иншаллах. Пусть всё получится, — говорит Дамир, продолжая греть мои руки своим дыханием. — Вам с сыном придется уехать, возможно, за границу. Документы сделаю, но это тоже время. Уедешь?

— Да, — киваю головой и, закусив губу, шмыгаю носом.

— Прости, Дин, но это все, что я могу сделать сейчас, — Дамир окидывает взглядом небольшой дачный домик, а затем смотрит на заднее сиденье машины, где спит наш сын.

— Тебе не нужно передо мной извиняться, — спешу возразить и, не зная, как правильно поступить, инстинктивно одергиваю свои руки. — Ты и так… Слишком много для меня делаешь.

— Для вас, — поправляет Дамир и это — ушат холодной воды на мою голову.

Всё правильно. Для нас. В первую очередь, для сына, а я — прицепом, в довесок ко всему.

Мы заканчиваем этот разговор одновременно. Я отстраняюсь от Дамира, решив забрать с сиденья свою сумочку, а Шагаев направляется во двор и чуть позже открывает входную дверь в дом.

Я бужу сына и когда он распахивает заспанные глаза, надеваю на лицо беззаботную маску, а на губы — широкую улыбку. Всё хорошо! Я не должна пугать ребенка, показывая собственный страх.

Санька ничего не понимает. Постоянно спрашивает, что мы здесь делаем и где папа. А мне так хочется схватить его за руку, отвести к Дамиру и сказать: «Малыш, вот твой настоящий папа. Он здесь, рядом, не бросил тебя и никогда не бросал, просто твоя мама — полная дура».

— Сашенька, мы пока поживем здесь. Хорошо? — произношу ласково, а сын капризничает и едва не топает ногой.

— Не хочу. Мне не нравится здесь. Я домой хочу. К папе!

Большие карие глазки наполняются слезами, и я глотаю колючий ком, образовавшийся в горле.

Господи, больно-то как!

Задыхаюсь от безысходности и боли. И это не просто детские слёзы! Это моё наказание за глупость, за тяжкие грехи, которые я совершила против нас троих: Дамира, Саши и меня…

***

Растопив в доме котёл, Дамир уезжает в магазин и в скором времени возвращается с двумя пакетами продуктов. Я управляюсь на кухне, занимаясь приготовлением ужина. Дамир возится с краном в ванной комнате, а Санька сидит в комнате на втором этаже и смотрит мультики.

Я нарезаю кубиками лук и плачу. Душа болит. Внутри бездонная глухая пустота. Как жить дальше? Куда бежать или плыть? Где найти ответы? Кто подскажет, как всё изменить, исправить?

Погрузившись в мысли, я не слышу шагов, раздающихся за моей спиной, а потому, когда Дамир мелькает в поле моего зрения — неожиданно раню палец ножом.

— Нужно остановить кровь, — Дамир кивает на красные капельки, стекающие по моему указательному пальцу, и отводит меня к умывальнику.

Я не чувствую боли. Совсем без ощущений. Порезалась, подумаешь. А он оставляет меня возле умывальника и через несколько минут возвращается с дорожной аптечкой. Промокает влажную кожу бумажным полотенцем, а затем приклеивает сверху раны небольшой пластырь. Касания его рук — нежные, ласковые. Они вырывают меня из реальности и бросают в невидимое прошлое, туда, где мы были счастливы вдвоём.

— Можно я у тебя кое-что спрошу? — Дамир, не отстранившись, по-прежнему стоит напротив меня и держит за запястье.

Я одобрительно киваю головой.

— Почему ты ушла от мужа?

— Потому что узнала правду.

— Тогда ты совершила ошибку, — произносит, улыбаясь краешком губ.

— Почему?

— Потому что. Ну, узнала… Ну, правду и… Что? Какая разница? Он же любит тебя, Дин. Принял Саньку, как своего.

— Ты не понимаешь, — возражаю не очень убедительно.

— Возможно, — пожимает плечами.

— Ты же не это хотел спросить. Ведь так?

— Не это, — снова улыбка, но на этот раз немного шире.

Дамир ждёт, когда я скажу правду, а я… Боюсь говорить вслух всё, что думаю. Мои мысли — наша погибель. Стопроцентная! Он — моё табу на всю жизнь. Сегодня. Завтра. Через год. Всегда запретный!

— Что с твоей ногой? Почему ты хромаешь? — я переключаюсь на более безопасную тему, не желая продолжать этот никому не нужный разговор.

— Старая травма. Не обращай внимание.

— Можно, я посмотрю?

Дамир округляет глаза, удивляясь.

— Не надо.

— Почему? Я хочу понять, чем можно тебе помочь.

— Дин, не нужно, ладно? Думай о себе и Саньке. Я уж как-нибудь позабочусь о себе сам.

Он оборачивается, чтобы уйти, но я шепчу ему в спину:

— Ты так сильно меня ненавидишь?

Дамир останавливается. Замирает на месте и слегка поворачивает голову вправо. А я вижу его профиль; вижу, как дрожат его губы.

— Нет. Я не испытываю к тебе таких чувств.

— Тогда почему ты такой упрямый? Держишь дистанцию, не позволяешь тебе помочь.

Дамир не успевает ответить — наш диалог прерывает трель мобильника, его мобильника!

Шагаев принимает вызов и сразу же отводит телефон в сторону, подальше от уха. В трубке слышится ругань, угрозы и… Моё имя!

— Высказался? — ухмыляется Дамир, а затем грубо произносит: — Фатхетдинов, какого хрена ты мне звонишь?