78

Дина

На негнущихся ногах я выхожу из машины. Пока мы ехали в деревню, Санька уснул, а потому я решаю его не будить. Сначала поговорю с Дамиром, а потом…

— Привет, — его голос, как двести двадцать по оголенным проводам.

Я содрогаюсь. Пульс учащается, дыхание сбивается. Внутри затягивается плотный узел, а в сердце отзываются печальные струны.

Дамир идёт размашистым шагом, направляясь ко мне. Выглядит он хорошо, бодро. Лицо гладковыбритое, красивая стрижка «андеркат» ему идёт. Темные джинсы, кожанка нараспашку.

Я бросаю взгляд на его правую руку и вздрагиваю, заметив на безымянном пальце обручальное кольцо. Всё понятно без слов.

«Подобрали, обогрели, клеймили», — ухмыляясь своим мыслям, глотаю тихий смешок и представляя, как глупо выгляжу сейчас. Дура, какой же я была дурой, когда принимала его чувства за чистую монету!

— Привет, — коротко отвечаю.

— Где Санька? — спрашивает, хмуря лоб.

— Вспомнил о сыне? — вмешивается Давид. Подходит ко мне, становясь за моей спиной.

— Я не с тобой говорю, — строго чеканит Дамир. — Дина, где Саша?

Я скрещиваю на груди руки. Ухмыляюсь, скользя по Дамиру колким взглядом с головы до ног. Наверное, всё это выглядит слишком странно. Я, Дамир, Давид. Замкнутый круг, как порвать его, а?

— В машине, — киваю на мерседес и Дамир делает шаг вперёд, но я выставляю руку, преграждая ему дорогу. — Он спит. Не буди его.

— Дина, дай пройти.

— Про. Ходи, — выплевываю с желчью, и он проходит.

Открывает дверь мерседеса с пассажирской стороны, заглядывает внутрь. Смотрим таким тоскливым взглядом, что на меня накатывает непрошенная грусть.

Не плакать!

Он возвращается. Снова становится напротив и не сводит глаз с моего лица. Рассматривает каждую деталь, будто изучая или же пытаясь прочесть мои мысли. Тщетно всё. Не получится узнать. Я закрылась, спрятавшись в невидимом панцире.

— Почему ты уехала в деревню? — он первым нарушает тишину.

— Захотела и уехала.

— Ладно, — закатывает глаза. — Спрошу иначе. Ты собираешься возвращаться домой или же…

— Что за вопросы? — произносит Давид, обрывая Шагаева на половине предложения. — Кто ты такой, чтобы их задавать?

Дамир ухмыляется. Кривит губы на одну сторону, будто только что лизал лимон. Я еле держу себя в руках, чтобы не нагородить ему с три короба, а Давид… Не сдерживает. Подходит к Шагаеву, останавливаясь на пугающе близком расстоянии.

Смотрят друг на друга, молчат, шумно дыша. Я знаю эти взгляды. Помню, что следует после таких гляделок, а потому встаю между ними, поворачиваясь лицом к Дамиру. Поднимаю взгляд вверх, глотаю в горле ком и уверенным тоном произношу:

— Если ты приехал скандалить, то не нужно. Если приехал увидеть сына, то будь терпеливым и подожди. Сейчас он спит.

— Я подожду.

— Отлично, — облегченно выдыхаю. — Вот и договорились.

Разворачиваюсь и иду к мерседесу. Открываю дверь, тянусь к Саньке. Расстегиваю ремень безопасности и беру на руки спящего сына. Дамир порывается помочь, но натыкается на мой предупреждающий взгляд.

Я сама отнесу своего сына!

Иду к воротам. Давид открывает передо мной калитку, пропуская вперёд. Благодарно киваю и, молча, захожу во двор, затем — в дом. Бабушка встречает на пороге. Забирает у меня Саньку и идёт с ним в комнату.

Возвращается, когда я, сняв обувь, мою руки возле умывальника.

— Дин, я пыталась его прогнать, но он не ушел, — бабушка виновато пожимает плечами.

— Ба, всё нормально. Такого просто так не прогонишь, — отвечаю я, устало улыбаясь.

— А Санька на него похож. Копия.

— Да, — соглашаюсь я. — Я знаю.

— Может, вызвать участкового?

— Чего? — лёгкий смешок срывается с моих губ. — Зачем?

— Ну, пусть он разберётся с этим типом. Я же вижу, что ты не хочешь его видеть.

— Не надо участкового. Он — отец и приехал к сыну. Не ко мне, — качаю головой.

— Отец, — фыркает бабуля. — Одно название только. Где он был все эти годы?

— Где-то, — вздыхаю. — Не надо, бабушка. Не вмешивайся.

Я целую свою старушку в щеку и обнимаю за плечи.

— Бабушка, всё будет хорошо. Ты не волнуйся, ладно?

— Диночка, ну, как не волноваться? Он сделал тебе больно. Я же вижу. Не слепая. Не позволю обижать моих детей.

— Упрямая, — шепчу ей на ухо. — Он больше не сделает мне больно. Обещаю.

— Конечно, не сделает. У тебя-то и защитник имеется.

Бабуля отстраняется. Подходит к окну, отодвигает в сторону штору и всматривается вдаль. Я знаю, кому принадлежит её взгляд, а потому становлюсь за спиной старушки и, обняв за плечи, доверчиво кладу голову на её плечо.

— Я слышала ваш разговор, когда тот, — кивает на Давида, — приезжал в первый раз. Знаешь, внучка, а ведь он неплохой. Возможно, стоит дать ему шанс?

— Зачем?

— Чтобы стать счастливой, чтобы рядом было мужское плечо, чтобы прожить свою жизнь в любви.

— Не получится, — грустно вздыхаю.

— А ты попробуй.

— Не хочу… делать больно. Разве, будет честным обманывать его?

— Не обманывай. Миллионы семей так живут. Один любит, а второй принимает любовь.

— Как данность? — ухмыляюсь.

— Да хоть и как данность.

— Ба, я не настолько эгоистична. Увы, — снова вздыхаю.

— Глупая, — фыркает бабушка. — Потому что молодая. А теперь представь, что он, — указывает рукой на Давида, — самое лучшее, что может быть в твоей судьбе. Ты прогонишь его, и он уйдёт, а потом, спустя годы, будешь сидеть и кусать себе локти. Дин, за счастье надо бороться.

— Бой с тенью — заведомо проигрышная борьба.

— Зря. Сдаться ты всегда успеешь. Внучка, послушай старушку. Я прожила больше тебя и знаю, о чём говорю. Отец Саньки — это иллюзия счастья; журавль, порхающий высоко-высоко. Взлетишь с ним до самых небес, а падать будет больно!

— Так я уже, — хмыкаю. — Упала!

— Поднимись. Встань с колен и иди дальше.

— Это я тоже сделала.

Целую бабулю и выхожу на улицу. Дамир никуда не уехал, как и Давид. Расселись по своим машинам, ожидая непонятно чего. Я поднимаю взгляд на небо, вспоминая слова бабушки: «Иллюзия счастья. Журавль, порхающий высоко-высоко». Наверное, так и есть.

— Я отпускаю тебя. Лети, — шепчу одними лишь губами и открываю калитку.