Глава 17. В которой Ева работает в библиотеке

Вскоре к Еве подошел Зигмунд.

Старик помялся в проходе, бросая взгляд то на девушку, вцепившуюся в стену, то на книги, разбросанные пиратом. Его руки ходили ходуном, когда он потирал ладони, словно сдерживал от необдуманных действий. Седые волосы некогда были серебристыми, об этом говорил их благородный серый оттенок — такими становятся локоны воздушных магов, чему несказанно завидовали все модницы других стихий. Хотя, конечно, лысине, оголяющей половину черепа у лба, не позавидуешь. Зато цвет отлично подходил его объемным усам, словно облачком ложась под нос. Длинная туника до артритных колен выглядела опрятной, но в неаккуратных заплатках. Узоры на одежде тоже намекали на принадлежность к стихии — ткань покрывали светло-серые и голубые геометрические фигуры.

Ева долго наблюдала за метаниями библиотекаря, не замечая мук выбора на морщинистом лице. Это могло бы продлиться долго, если бы старик, в силу своих преклонных оборотов, не ворчал себе под нос:

— … Бром бы очень огорчился… — услышала Ева часть фразы и встрепенулась.

Она с трудом отлепила себя от стены, все еще надеясь услышать отголосок мыслей огромного существа, но уловила лишь молчание. Кинулась на пол, чтобы подобрать упавшие книги. У некоторых из них помялись листы, и Ева услышала вздох сожаления. У многих замялись углы корешков, а у одной и вовсе обложка отделилась от блока. Тяжело вздохнула и Ева, увидев такое безобразие. Располагая из всех развлечений на острове только чтением, она с трепетом относилась к каждому бумажному экземпляру.

Она собрала книги в стопку и принялась оглядывать полки, не зная, в каком порядке их расставить.

— На них есть обозначения, — прохрипел старик, подойдя к Еве ближе.

Он аккуратно взял верхнюю, самую потрепанную, потерявшую обложку книгу и развернул ее к Еве корешком. На ней темными чернилами было выведено три знака: круг с листом внутри, квадрат с крестом и тремя линиями вертикально и треугольник, в котором также оказались четыре линии, но проведенные в этот раз горизонтально.

— Раздел растениеводства, тринадцатый стеллаж, четвертая полка сверху, — старик поочередно ткнул в каждый символ, объясняя их значение. — Линии — это древние цифры, система счисления давно позабытой цивилизации. Вряд ли о них вообще помнит кто-нибудь помимо Мердока. Он один из первых, кто начал опускать свое чудовище на дно и исследовать древние руины. Я давно не был нигде кроме как на Астарте, дитя, я правильно понимаю, что никто так и не стал практиковать подобное?

Ева увлеклась рассматриванием символов на корешке: что-то зудело в памяти, но она никак не могла вспомнить, что. Вопрос Зигмунда отвлек ее, и она покачала головой.

— До меня тоже доходило мало слухов, когда мы жили на острове, но матушка и сестра обычно рассказывали мне все, связанное с кораблями-чудовищами, зная, как мне нравится читать о них.

Она нежно провела пальцами по одному из корешков, обводя чуть выпирающие буквы. На книге были нарисованы те же знаки, что и на растрепанной, и Ева без колебаний поставила экземпляр на четвертую сверху полку в шкаф, обозначенный кругом с листом.

— Никогда не слышала о погружающихся под воду кораблях, пока не встретилась с Акупарой. Кораблем-черепахой, чьим капитаном является Мор… Эдриен, — исправилась Ева.

— Я знаю Акупару, — ответил старик, немало удивив Еву.

— Я думала, что Акупара появилась у Эдриена уже после побега. Неужели он с детства владел кораблем-чудовищем?

В волнении Ева чуть не выронила стопку книг, подавшись в сторону библиотекаря. Во всех легендах говорилось, что управлять кораблем-чудовищем могут только самые сильные водные маги. Магия детей зачастую нестабильна, формируясь только к половому созреванию. Редкий малыш был способен полноценно колдовать, и хорошо, иначе сколько бед приносили бы детские истерики. Не дали поиграть с ножом — надо сжечь всю кухню! Почему-то правый ботиночек оказался не левым — разнести всю комнату вихрем! Мама не разрешает искупать младшую сестренку в море — смыть весь остров! Импульсивные желания детей часто приводили к несчастным случаям. Одаренные ребятишки, чьи способности рано проявились, просто не доживали до взрослого возраста, погибая при нелепых обстоятельствах даже раньше, чем Бездарные.

— О нет, дорогая, — промямлил Зигмунд, пожевывая свою губу. У старика не хватало зубов, и он периодически причмокивал при разговоре. — Но это долгая история. Для начала, пойдем, я проведу тебя в свою комнату. Там ты сможешь хотя бы помыться и переодеться.

Ева вновь всполошилась. Наклонила голову к своему плечу и потянула носом воздух, но она настолько уже привыкла к кислому затхлому воздуху темницы, что не разобрала ничего нового. Разве что приятный запах бумаги и чернил, витающий где-то на фоне.

Внезапно вспомнила поцелуй, отчего ее щеки зарделись, и, заволновавшись, Ева поспешила расставить оставшиеся книги, следуя наставлениям библиотекаря. В голове пока не укладывались древние цифры, да Ева и не пыталась их запомнить, вновь и вновь вспоминая наклонившегося над ней Эдриена.

Зигмунд провел Еву обратно ко входу и своему столу, позади которого оказалась неприметная, сливающаяся с глеей стен дверь. Эмер пришлось даже наклонить голову, чтобы не удариться о косяк, входя в уютную, но тесную каморку. Еще шаг, и Ева упиралась в кровать, справа стоял стол, со стулом, который едва можно было выдвинуть, а слева сундук и большая лохань с водой. Повсюду аккуратно лежали стопками книги с множеством закладок. На открытых страницах виднелись пометки. И неизменно рядом с каждым томом находились чистые и исписанные листы бумаги.

— Воду мне меняют каждое море, и сегодня я еще не мылся, — махнул рукой Зигмунд в сторону таза. — Эдриен сказал перед тем, как уйти, что выходить тебе нельзя, а вечером тебя заберут обратно в темницу. Ох, не берегут они молодежь, — покачал старик головой. — Сегодня я уступлю тебе воду, а с завтра попрошу Иакова менять мне ее дважды в море, чтобы и ты могла поддерживать чистоту. Парнишка частенько тайком приходит сюда в отдел анатомии в свое рабочее время, он не откажет старику в просьбе.

Зигмунд прошел к большому сундуку и раскрыл его. Он тоже был забит листами бумаги и книгами, но сбоку Ева заметила и одежду. Порывшись в ней, библиотекарь вытащил зеленую ткань, которую аккуратно положил на кровать.

— Ты, наверное, захочешь постирать свою одежду, — не спросил, а сказал Зигмунд. В каком состоянии сейчас подарок родных, Ева не хотела и думать. — Думаю, ты не откажешься от еще одного платья, пока сохнет твое, верно, дитя?

— Спасибо, — Ева с улыбкой склонила голову.

— Я оставлю тебя, — прочмокал Зигмунд, направляясь к выходу. — Не засиживайся и прошу тебя, не накапай на бумаги, дитя.

Оставшись одна, Ева сразу же стянула с себя грязное платье и бросила его на пол рядом с лоханью. Попробовала воду пальцем и ойкнула: она оказалась прохладной. Матушки рядом не было, как и любого другого мага огня, поэтому ожидать, что вода нагреется сама, Ева не стала. С помощью табуретки она поднялась к краю, опустила стопы в воду и резко погрузилась в воду с головой.

Уши сразу же заложило, а, открыв глаза, Ева увидела свои растрепанные пряди и отходящую от кожи муть. Поздно вспомнила, что так и не расплела за все это время косы, которые ей соорудила Изабель, а значит, на расчесывание уйдет уйма времени.

Худенькая маленькая Ева перевернулась в лохани с ног на голову, соприкасаясь ладонями с дном. Мерцающая поверхность, сквозь которую пробивался свет, оказалась теперь под ступнями, переливаясь бликами. Ева протянула ладонь к свету, представляя, что находится сейчас в пузыре, спускающемся с Акупары, а рядом с ней ее капитан, готовый всегда прийти на помощь.

Легкие начало сдавливать, а из носа вырвались пузырьки воздуха, но Ева не спешила всплывать, смывая с себя всю боль и усталость последних морей. Ей казалось, что в кожу впиталась кровь погибших моряков, и стоит ей выплыть, как вода окрасится алым, и боялась это увидеть. Попыталась вспомнить что-то хорошее, но все воспоминания сводились к переживаниям о том, как там Изи и матушка. Тогда она решила переключить внимание на Марка, но память подкинула ей картину его поцелуя с сестрой. А следом и другой поцелуй, произошедший несколько лучин назад.

Воздух закончился, и Ева резко сгруппировалась, перевернулась и оттолкнулась ногами от дна лохани, всплывая. Вода пошла волной, выплескиваясь на пол и на грязное платье. Совсем забыв о том, что капли могут попасть на книги, Ева смущенно сжала покрасневшие щеки и опустилась обратно в воду, оставив снаружи только верхнюю часть головы до носа.

Астарта в этот момент погрузилась ниже, и свет снова погас на пару биений сердца, скрывая смущение девушки во тьме.

Ева понимала, что Эдриен сделал это для отвлечения внимания пирата, но все равно не могла отделаться от охватившего ее трепета при воспоминаниях о его губах и руках, сжимавших ее.

Первый поцелуй.

Только успокоившаяся гладь снова пошла рябью, когда Еву передернуло. На ум пришел инцидент с Горгием прямо перед тем, как Эдриен вытащил ее из темницы. Мокрые влажные губы и шершавые ладони, лапающие ее…

Нет.

Ева до боли ущипнула себя за щеки, и изо рта вырвались пузыри.

Нет. Это точно был не поцелуй. Это нападение не имело ничего общего с тем, что описывалось в романтических книгах. Ева задумалась. Как, в общем-то, и действия ее капитана.

Бездарная нашла на краю лохани кусок мыла и даже расческу. Расплела свалявшиеся волосы, тщательно их расчесала, выдрав несколько светлых клочьев. До скрипа оттерла кожу, уничтожая каждое въевшееся пятно. Вылезла из воды, оставляя ее потемневшей и мутной. И застыла посреди комнаты, обсыхая.

Нет. Первый поцелуй — это когда на душе трепещут блики солнца, отражаемые морской гладью. Когда сердце стучит в унисон буре, захватившей желания, а в груди зарождается светящийся комочек счастья. Когда на губах остается сладость момента, а нежные объятия обещают защиту.

Так Ева ощущала первый поцелуй в романтических романах, а потому решила: его у нее не было. Она не хотела ассоциировать такое важное событие с агрессией.

Смахнув с себя последние капли — в сторону лохани, а не книг, — Ева подняла с кровати зеленую одежду, оказавшуюся платьем. Без рюшек и излишеств, оно выглядело намного проще, чем ее прошлое. Однако глубокий зеленый цвет, на удивление, отлично сочетался с ее глазами. Платье пришлось почти в пору: лишь немного жало в груди и было коротковато, открывая лодыжки Евы. Влажные волосы Эмер заплела в косу и, собравшись с духом, вышла из комнаты библиотекаря.

Старик сидел за своим столом, что-то напряженно записывая. Ева прошла мимо и встала перед ним. Покружилась на месте, демонстрируя отданное им платье.

— Зигмунд, спасибо! Откуда у вас такая прелесть? — ничуть не лукавя, восхитилась Ева.

Она смотрела на подол, оценивая платье, поэтому, когда тот не ответил, решила, что у пожилого человека наверняка проблемы со слухом, и подняла голову, чтобы повторить вопрос. Слова застряли в ее горле. Библиотекарь улыбался той улыбкой, что возвращает старикам молодость, а по его морщинистым щекам стекали молчаливые слезы.

— Зигмунд? — испугалась Ева. Неужели она сделала что-то не так?

Старик покачал головой и стер слезы с лица, вставая с места.

— Нет, дитя, все замечательно, — проскрипел библиотекарь на невысказанный вопрос. — Это платье моей внучки Элейн. Ты в нем очень на нее похожа, вот я и расчувствовался. Не обращай внимания на старика.

Зигмунд махнул рукой и подошел к Еве, оглядывая ее со всех сторон. Будь он моложе, Эмер решила бы, что у него есть виды на нее, но в теплом взгляде плескалась только отеческая любовь и забота. Смутившись, Ева перевела взгляд на стол библиотекаря. Там лежала открытая книга и листы бумаги, в которые Зигмунд, судя по всему, переписывал текст. Открытие изумило Еву. Переписывать книги — это нелегкий труд.

Краем глаза она поймала и интересную деталь: в углу стола, заходя за край столешницы, виднелись три знака — полукруг, прямоугольник и маленький треугольник, а над ними надпись: «Обмен». Видимо, еще одно обозначение в библиотеке. Ева решила расспросить о нем позже.

— Элейн не будет против, что я взяла ее платье? — спросила Ева, решив отвлечь старика.

Зигмунд застыл, устремив свой взор куда-то вглубь себя. Улыбка сошла с его лица. А Ева укусила себя за щеку от страха, что она опять расстроила старика. Глупая Эмер, платье-то зеленое.

— Она была Бездарной, моя Элейн, — подтвердил ее запоздалую догадку Зигмунд.

Библиотекарь вновь сфокусировал взгляд на Еве и улыбнулся, но улыбка эта уже не была прежней: в ней сквозила давняя, но не забытая грусть. Старик протянул Еве дрожащую руку, и она подхватила его под локоть, помогая вернуться за стол. Он сел, опираясь локтями на открытую книгу, и прижал трясущиеся губы к кулакам, сжатым до побелевших костяшек. Ева накрыла своей ладонью плечо старика, и тот благодарно накрыл ее руку своей.

— Уж сорок или пятьдесят оборотов назад меня с моей дочуркой Элизой захватили пираты, когда мы плыли покорять Аурелию с нашего маленького острова. Я скопил достаточно жемчужин, чтобы открыть свой книжный магазин, но Астарта, всплывшая на нашем пути, сломала все планы, — вздыхал Зигмунд. — Элиза была совсем малышкой, наш остров прошел только десять оборотов с ее рождения. Веселая, жизнерадостная девчонка. Она мечтала писать книги, и уже тогда придумывала волшебные истории. Мердок не посмотрел на возраст, только на ее начавшие округляться формы и определил ее убирать казармы.

Зигмунд замолчал, и в вязкой тишине, последовавшей за его словами, Ева услышала многое. Больше, чем ей хотелось бы. Ее взмокшая ладонь тоже задрожала, но она не стала убирать ее с плеча библиотекаря, поддерживая его в этом нелегком рассказе. И он продолжил, упустив большую часть истории, за что Ева была благодарна:

— Через несколько оборотов Элиза умерла при родах, оставив мне Элейн. Я не знаю, кто был отцом, да это было и неважно. В миг ее рождения я оплакивал погибшую дочь и страшный рок, окрасивший волосы моей внучки в пшеничный цвет, а глаза украсивший зеленью. Путь на Астарте ей был только один, — Зигмунд достал из кармана платок и громко высморкался в него, протерев и увлажнившиеся глаза. — Несмотря на издевательства и пытки, Элейн росла добрым ребенком, а в возрасте, в котором понесла Элиза, ее муки закончились. За Астартой погнался кракен, от которого остров никак не мог отбиться.

Зигмунду не надо было объяснять, что произошло дальше. Он отпустил руку Евы, прижимая раскрытую ладонь к своему лицу, и Бездарная схватилась за юбки, сжимая ткань, хранившую страшные воспоминания. От платья пахло чистотой, оно было аккуратно выглажено, и ни единое пятнышко не омрачало его красоту. Зигмунд дорожил им, как памятью о погибших дочери и внучке, но отдал Еве, нуждающейся в нем сейчас больше.

— Спасибо, — прошептала Ева.

Она наклонилась к старику и обняла его за шею. От него пахло засохшими цветами, бумагой и чернилами — так же, как пахла библиотека.

— Полно, — Зигмунд похлопал Еву по руке, прерывая объятия. — Я рад, что память о моих девочках живет, и теперь продолжит жить и в тебе, дитя. Но, помнится, мы хотели поговорить совсем о другом.

Он встал и, порывшись в выдвижном ящике стола, достал оттуда листок с заметками.

— У нас много работы, а если кто-нибудь зайдет сюда и увидит, что мы прохлаждаемся, то для нас придумают работу посерьезнее. От старика-то проку мало, а вот молодые девушки на Астарте всегда пользуются спросом.

Зигмунд протянул листок Еве, и она увидела геометрические фигуры с изображениями внутри и пометками рядом.

— Тебе не обязательно все запоминать сейчас, но я буду рад, если ты сможешь ориентироваться в библиотеке сама. Мне редко присылают помощников. А пока возьми эту стопку, — библиотекарь указал на книги рядом, — и пойдем со мной. Я рассказал тебе о Семье Фишер, но больше ты захочешь узнать о своей, не так ли?

Зигмунд Фишер залихватски, будто он и не старик вовсе, подмигнул Еве и двинулся между рядами с изображением пуговицы и бутылки в кругах. Причмокивая, он что-то бормотал себе под нос, зная, что Ева пойдет следом. А Бездарная еще раз бросила взгляд на вырезанные фигуры на столе и побежала следом за библиотекарем, который наконец-то расскажет ей об отце.