Глава 11. Опасный город Ялгар

Добрались мы до деревушки без приключений. Устали правда все даже собаки. Домик знакомых Кузая был прямо на окраине небольшой горной деревушки, вцепившейся в горы домиками и ведущими к ним крутыми выбитыми из камня ступенями. О небо, как они только каждый день взбираются. У меня не осталось сил даже языком ворочать, и я только кивала с радостью изображая немую.

А Кузая понесло. И про сиротку немую наплел, и про бандитов, положивших якобы всю мою семью. Я сидела и слушала его завороженно, даже рот приоткрыла. Завидя такое внимание от меня, охотник улучил момент и когда все отвернулись, сделал страшные глаза и показал мне на рот – закрой, мол.

Хозяева прониклись и притащили одежду мне на вырост. В одну пришлось переодеться сразу и подвязываться длинной веревкой. На ночлег меня как девушку уложили в общей комнате, а Кузай с псами на сеновал отправили.

А утром сердобольная хозяйка сунула мне в руку узелок с едой. Спросонья я чуть не поблагодарила хозяйку, это нас и спасло, , а то погнали бы нас поганой метлой за вранье.

И опять нас ждали узкие горные тропинки, перепрыгивания по валунам. Где то Кузай перетаскивал собак, где-то мы ползли через щели ущелий заваленных осколками скал.

Остановились мы на привал около горного ручья, когда солнце было уже высоко. До Ялгара осталось рукой подать. И охотник начал процесс перевоплощения. Тщательно убрал следы растительности на лице, добыл в недрах карманов огрызок расчески и стал облагораживать рыжие лохмы. А потом принялся обозревать свое лицо в малюсенький осколок зеркала.

— Дядька, как вы только там что-то увидеть можете? Выкиньте вы его да побольше купите.

Он посмотрел на меня снисходительно:

— Главное, сноровка. Выкинуть любой бездарь может. Нехозяйственная ты, Линка, вот вообще нет в тебе рачительности.

Я только фыркнула в ответ, с любопытством оглядывая преображенного мужчину. Когда он побрился и причесался– помолодел, стал выглядеть лет на тридцать пять. Потом пришел черед одежды.

— Поворотись, и в другую сторону смотри.

Я отвернулась. Сзади донеслось шуршание и приглушенная ругань:

— До как же энто напяливается—то. А вот, шнурочки развязать надо было. Ох, упарился я. Оборачивайся. Как я тебе?

Я повернулась к Кузаю и обомлела. Передо мной стояла, замотанная в ярко красный платок, из под которого упрямо вылезали рыжие волосы, огромная бабища с необъятной попой, еле уместившейся в черную с желтым орнаментом по краю юбку. Ее груди, каждая из которых была размером с мою голову, грозили при вдохе разорвать туго натянутую белую рубаху.

— А, а, а—а, — зазаикалась я, — а вы что ниже пояса подложили?

— Шкуру волчью замотал, — гордо подбоченившись ответил Кузай.

— А сюда? — показала я пальцем на необъятную грудь.

— Здесь, — показал он на левую, — кружку и куртку пихнул. В правую — котелок и полотенчико сверху, шоб помягче было. Ну што? Кросавица? — крутанулся он передо мной. — Увидал бы такую, не устоял бы сам.

Я перевела взгляд на свою тощую фигуру и подумала, что явно до стандартов местной красоты не дотягиваю. И передразнивая охотника, сказала себе мысленно: «Нехозяйственная ты, Линка, и тощая — никто тебя замуж—то не возьмет». Но лучше умереть чем такой красоткой, как дядя—тетя Кузай стать.

Но самому Кузаю я, конечно, такого не сказала, а то обиделся бы. Даже интересно на дочь лавочника взглянуть стало.

Взвалив себе на плечи тюк со шкурами, охотник, подтянув юбку и подзаправив ее, чтоб в пути не мешалась, направился широкими шагами по широкой естественной тропинке между скал, а я практически вприпрыжку засеменила рядом.

— Побыстрее ногами двигай. Надо до заката успеть. В городе тоже помалкивай и тетей зови.

— А имя какое вам придумаем?

— Имя…— Кузай задумался, и гордо произнес— Микоэльсинеей!

— Как? — я на миг даже сбилась с галопа.

Он остановился, скинул на камни тюк и уперев руки в крутые бока, посмотрел на меня снисходительно:

— Ты, Линка, мало что не хозяйственная, так еще и не читающая совсем.

— В смысле? — я ошарашено смотрела на него снизу вверх.

— Говоришь ты складно, но книжек, говорю, не читала сроду. Есть такая, ух хорошая, за душу берет — про воина, што в поход ушел на годы долгие, а дама его пламенного сердца ждала его аж двадцать лет. Микоэльсинеей ее называли. Я этот роман раза три перечитывал, потом… — Он высморкался в подол юбки. — В костер пустил, ветки сырые были, не разгорались совсем.

— Понятно. Микольсея так Микольсея.

Охотник грозно посмотрел на меня и взревел:

— Линка, ты у меня еще и глухая, оказывается. МИКОЭЛЬСИНЕЯ!

— Все поняла, извините, тётя Микоэльсинея.

Кузай удовлетворенно кивнул, сразу подобрел, и мы опять двинулись в сторону города.

Удобная дорожка довольно скоро закончилась, и мы оказались перед крутым обрывом.

О, небеса, как же нам здесь спускаться, да еще и с собаками. В самом низу был виден каменный язык, ведущий прямо к широким воротами в полуразрушенной каменной стене. За ними растянулся белый город с серыми сланцевыми крышами. И окружало его изумрудно—зеленое поле, по которому так и хотелось пробежаться босиком. По этому травяному морю ехали телеги и кибитки, всадники, навьюченные ослы, но ни одного пешего я не разглядела.

— Зеленое — это и есть Гиблое место?

— Угу! — Кузай достал из своего мешка веревку и обвязал валун хитрым узлом.

— Дядь Кузай, стесняюсь спросить, а как вы двенадцать лет назад здесь забраться—то смогли.

Он, на миг оставив свое занятие, посмотрел на меня и покачал головой.

— Беспамятная ты, Линка! Говорю ж тебе, погулять хотел еще.

— Понятно. Охота — пуще неволи.

Он хмыкнул и одобрительно похлопал меня по голове:

— Можешь же ей думать иногда, а то мне в начале показалось, что она тебе нужна только шоб глазами хлопать.

Опять началось! Столько эпитетов о себе за несколько дней наслушалась — ужас.

Собаки, видимо, привыкшие что их обвязывая опускают и поднимают, спокойно были спущены вниз на уступ. Охотник, видимо поняв, что я обиделась, начал подлизываться и объяснять, что у него много местечек для отдыха и ночлега по лесу было раскидано. И несколько было на здоровых деревьях.

— Хозяйственный вы, дядь Кузай, — буркнула я.

— О понимаешь, значит не совсем пропащая.

Я злобно запыхтела, но мое раздражение быстро улетучилось, когда меня на веревке стали спускать вниз на площадку к собакам.

— Дядечка Кузай, вы меня только не уроните пожалуйста! — взмолилась я тоненьким голоском.

— Не боись! Собаки мои и то тяжелее тебя, у тебя весу как у овцы.

Я только вздохнула на это. Спустившись к нам, охотник дернул хитрым движением веревку — та развязалась и упала. Спуск вниз продолжился тем же образом, Кузай обвязывал нас веревками, спускал на следующий выступ, а потом спускался сам.

На предпоследней площадке веревка под тяжеленным мужчиной лопнула, и он с грохотом рухнул к нам. Благо что ни меня, ни собак не задавил и сам слегка только ногу повредил.

Кряхтя сел и стал ощупывать ногу.

— Вроде не поломана.

— Фух, — выдохнула я. – Хорошо, что вы не разбились!

— А то как бы слезала?

Я посмотрела на него укоризненно:

— Ну как вам не стыдно так говорить. Вы не правы в своих суждениях!

— Ох Линка, так ты мудрено баешь, точно никто замуж не возьмет. Да не сердись — я ж любя, — сказал он устало.

Я подтащила тюк ему под голову.

— Давайте здесь переночуем, а завтра посмотрим, что как.

Все так устали, что заснули, не думая о еде. Я даже к Лигориусу не попала.

Хвала небесам, нога Кузая к утру отошла. Он поправил сбившийся набок платок и сделал несколько шагов по нашему уступу.

— Болит чуток, но ходить могу.

Потом задумчиво посмотрел на лежащий кусок оборванной веревки, потом на меня и сказал:

— Юбку с веревкой сымай.

Я оторопела :

— Так у меня там только нижняя короткая.

— Шкуру волчью обмотаешь. Или здесь хочешь остаться?

Я тяжело вздохнула. Здесь оставаться я не хотела точно. Кузай кинул мне шкуру, которая была, конечно, жесткая, но достигала практически до башмаков, а еще я три раза смогла ею обернуться. Страшно было подумать на кого стала похожа. Видок у меня был явно несуразный. Кузай помог мне затянуть шкуру покрепче и по сдавленному кряхтению, я понимала, что он просто готов расхохотаться. Я сжала губы и сощурившись, сердито посмотрела на него. Не желая сориться, охотник засуетился, и тихо подпевая и стал рвать мою юбку на полотна и связывать между собой.

Через час другой мы наконец-то смогли спуститься и по каменному языку, подобраться практически вплотную к воротам. Через которые подходила процессия навьюченных серых осликов. Возглавлял ее, гордо восседая на белом осле, маленький пузатенький мужичок в богатых восточных одеждах. Голову его украшала огромная чалма, расшитая золотом.

Лишь пара метров зеленой травы отделяла нас от входа в город. Губительной зеленой травы.

— Мужчинааа! — тонким голосом закричал Кузай стражнику на воротах и игриво помахал рукой.

— Поставь нам красавец лавочку, шоб девушки через зеленку пройти могли.

И стражник, и заинтересовавшийся владелец белого осла уставились на нас.

— Вай какой красавица! — заворожено потянул восточник, и остановил своего ослика. — Какой женщина!

Стражник указал на меня.

— Это кто у тебя за спиной в шкуре?

— А, — пренебрежительно махнул рукой охотник. — Сиротка, родственница дальняя, дурочка. Головой ударилась теперь в шкурах ходить. К лекарю везу.

— Еще и сердцем добрая, — застонал восточник.

Кузай раздраженно взглянул на него и опять широко улыбнулся стражнику:

— Она не опасная. Ну што лавку поставишь? Надо же девушкам через поганую землю перебраться.

— За это надо монетку дать. — Не оценив красоты дядьки процедил страж ворот.

Охотник запыхтел, с монетами расставаться он не любил.

— Я плачу! Кидай лавка усладе глаз моих! Нет, две кидай! Чтоб ножки посланной мне небом гурии не касаться плохой травы.— начал копаться в плотно набитом кошеле купец.

Я понимала, что в Кузае боролась жадность с раздражением. Первая победила и он, взваливая на себя тюк со шкурами, пропищал стражнику:

— Ну што встал. Не слышал што ли, што тебе тот симпатяга на осле сказал.

Восточник, оценив вес тюка вообще расплылся, и казалось готов был потерять сознание.

— Какой женщин! Вай! Я потерял свой сердце.

Стражник подтащил и перебросил нам две лавки, по которым вначале проскочили собаки, потом я, а потом, виляя огромной попой и выставив вперед огромную грудь прошел, нет – проплыл, дядька.

Восточника казалось удар хватит. Он прикрыл глаза рукой и заверещал:

— Нет, нет! Я сейчас ослепнуть от такая красоты. Небо, пожалей мой глаза!

Довольный своим шествованием, Кузай послал ему воздушный поцелуй и вошел в ворота.

— Ох, надоедливый какой, — игриво прошептал, наклонясь к моему уху дядька. — Но настоящий ценитель красоты.

И пошел впереди, не забывая вертеть попой. Я в шкуре, огромная рыжая женщина с тюком на плечах и две собаки по бокам заставляли народ расступаться и заинтересовано провожать нас взглядом.

Ялгар ослеплял своими стенами из белого известняка и ярким солнцем. Полосатые навесы около двухэтажных домиков дарили горожанам благодатную тень. Тонкие струйки пота побежали по спине, волчья шкура была явно не предусмотрена для носки в таком климате.

Вскоре, мне стало казаться , что как будто скрежещет кто и бормочет. Я принялась оглядываться в поисках источника этого неприятного звука. Но ничего такого в пределах видимости не наблюдалось. Бред какой-то. Может от усталости мерещится. Я тряхнула головой и постаралась не обращать на этот гул внимание.

Сзади раздался топот и с нами поравнялся влюбившийся купец. За ним шествовал караван осликов с товарами.

— Дэвушка, дэвушка! Можно с вами знакомиться?

Дядька кокетливо подернул плечами и молча шел дальше.

— Имя, имя скажи, солнечноволосая!

— Гурию вашу Микоэльсинея зовут, и она очень скромная. — Мстительно сдала я своего спутника, припоминая ему дурочку.

Дядька быстро обернулся и бросил на меня злой взгляд. А я только широко ему улыбнулась.

— Ооо, какой имя! В моем маленьком недостойном уму его не удержать.

— Оно и видно, что ум маленький, — пробурчал под нос охотник, потом обратившись к купцу пропищал. — Между прочим, я замужем.

Купец посопел чуть, потом, взглянув из—под чалмы, насуплено сказал:

— Ми тоже не бродяги, ми тоже замужем. Аж три раза. Иди ко мне четвертой — любииимой, — протянул он.

Дядьку видимо утомил этот фарс и комичность положения. Он остановился, скинул тюк под ноги, взял купца за грудки и, приподняв, подтянул к своим огромным грудям:

— Я подумаю над твоим предложением. Потом, коли захочешь. Нам с дурочкой моей. — Он бросил взгляд на смеющуюся сдавленным смехом меня. — Еще телегу с лошадью покупать надо или просто лошадь. Не до тебя, красивый ты мой.

И отпустив купца, хотел развернуться. Но, обезумевший от любви восточник, схватил его за рукав и ,сползая с осла ,заверещал:

— Подожди, о посланная мне небом. Бери, бери моего скакуна. Садись, драгоценная моя! Этот благородное животное твое.

Осел услышав столько добрых слов — пузо подобрал, кончик хвоста распушил и будто даже подрос на пару сантиметров.

— Садись, садись свет очей моих.

Хозяйственность у дядьки затмила разум, и он уселся на осла — ноги в здоровых сапогах спокойно стояли на земле. Рядом к его плечу прильнул спятивший от чувств купец.

Я прикрыла лицо руками и затряслась от смеха. Кузай тяжело вздохнул, посмотрел на своего скакуна, на меня, потом на восточника, еще раз тяжело вздохнул.

— Линка?

Я, давясь от смеха, булькнула:

— Ну или замуж, или скакуна сами покупать будете тетя Микоэльсинея.

— Эх! — Охотник, опять тяжело вздохнув, поднялся на ноги и сшагнул с осла.

— Любовь мой, ты отвергаешь мой дар? — жалобно заверещал купец.

Кузай повернулся к нему, поправил сбившуюся на нос чалму восточника и степенно сказал:

— Дорогой, обстоятельства не позволяют мне совершить это. Я верю, што ты найдешь свою судьбу. В моем сердце навсегда останется твой образ.

У меня пропал дар речи от таких слов, и я широко открытыми глазами уставилась на дядьку.

— Романы читать надо, а то так необразованной и помрешь, — щелкнул мне по носу охотник и взвалив тюк зашагал дальше, зычным голосом требуя расступиться.

Купец после такой речи видимо впал в оцепенение, и мы смогли спокойно влиться в толпу.

— Где-то ж здесь торговали лошадьми, — бормотал Кузай, шествуя по рядам с тканями.

Мы долго уже блуждали, и вконец заблудившись, просто шли, когда случайно оказались на площади, в центре которой стоял фонтан.

— Как в Инсаре. – Я засмотрелась на переливающиеся в свете солнца струи, и уткнулась в спину внезапно остановившегося охотника. Собаки заворчали, но не сердито, а как-то удивлено. Я выглянула из-зи массивной спины охотника и присвистнула.

— Не свисти — денег не будет, — непривычно тихо сказал Кузай.

Прямо перед нами стояла телега с какой-то снедью. За ней располагалась небольшой двухэтажный дом, на первом этаже располагалась лавка с надписью: «Касьян и дочь». Из открытых настежь окон доносился звонкий женский голос:

— Папаша, куды грузчики подевались? Опять я одна разгружать буду?

Мое внимание привлек небольшой прилавок перед домом, на котором стоял бочонок с надписью: “Лимонад заморскый 1 коп кружка», к которому периодически подходил разный люд и кряхтя осушали кружку—другую. А продавали напиток два рослых ярко рыжих пацана, невероятно похожие на охотника.

— Сколько вы говорите здесь не были, а Дядь Кузай? — рассматривая мальчишек спросила я.

Он тихонечко прошептал:

— Двенадцать.

— Значит этим молодцам из ларца лет одиннадцать получается.

Тут из лавки вышла светловолосая, высокая, крутобедрая молодая женщина. Кузай молниеносно повернулся к ней спиной и замер, ошалело хлопая глазами. Судя по всему, дочь Касьяна шла к телеге, ругаясь себе под нос:

— Папаша уже стар таскать, мелкие еще не выросли, грузчики напились, теперь сама таскай. Вот чего, дура, за соседа замуж не пошла, теперь расхлебывай.

Кузай скосил на меня глаза и прошептал:

— Линка, я не ослышался? Она не замужем?

— Нет, — подтвердила я улыбаясь и, отойдя к фонтану, села на ограждение с любопытством ожидая продолжения. Псы улеглись рядом.

Кузай разворачиваясь всем туловищем стащил платок со своей стороны:

— Здравствуй, Авдония. Донюшка моя.

Вокруг воцарилась мертвая тишина. Даже птички казалось перестали чирикать. У женщины глаза вылезли из глазниц, а рот открылся в немом крике. Кузай в своем бабском наряде двинулся к застывшей возлюбленной. Шок у дамы спал,и она, схватив лежащую на телеге свиную ногу, замахнулась на Кузая, закричала:

— Тыыы! Уубьююю!

Кузай перехватил ее руки.

— Донюшка, Донюшка! — залепетал красный как рак охотник. — Я же не знал, что детки у нас будут, что же ты мне не рассказала тогда.

— А я знаалаа?! — вдруг зарыдала Авдония, бросила ногу свиньи и убежала в дом.

Буквально через минуту с метлой в руках вылетел седой старик.

— Убььюю!

— Повторяются, — прокомментировала я псам. Чек и Гук согласно кивнули.

— Да штож вы все убью да убью, — заревел громким голосом Кузай, бегая вокруг тележки от лавочника. — Ну дурак я был тогда, што сбег. Я ж любил ее всегда и сейчас люблю.

— А шо ж тогда не появился раньше, — крикнула из глубины окна Авдония.

— Боялся. Боялся увижу, што ты за другим замужем. И дел бы натворил от ревности. Таких красавец сразу замуж забирают.

В ответ донесся удесятеренный рев Авдоньи.

— Папаша, вы поаккуратней. У вас поди сердце уже пошаливает, — крикнл Кузай старику.

— Какой я тебе папаша, ирод! — запыхавшись и замедляя бег прокричал Касьян.

Вдруг в эти крики ворвался спокойный голос одного из близнецов.

— Деда, мы не поняли, это хто? Батя наш?

— Батя, батя. Гад он, а не батя, — остановившись, устало сказал старик.

— Папаня возвернулся! — дружно заголосили мальчишки, выскочили из-зи прилавка и обняли остолбеневшего охотника.

По растроганному широкому лицу Кузая полились скупые мужские слезы. Он счастливо гладил две рыжие макушки и бормотал:

— Не, не, никуда не уйду. Гнать будете — не уйду. На крылечке лягу. Я ж маманю вашу всю жизнь любил и женат никогда не был. Лучше ее на свете нету. А тут еще сыны народились.

Чувствует мое сердце, в тот городок на севере сама добираться буду теперь.

Вышла успокоившаяся Авдония и, привалившись к косяку, сказала:

— Штож ты в бабском одеянии—то? Срамота!

— Маскировка это. Нужно было так. — Потом оглянулся и показал рукой на собак. — Псы кстати мои.

Мальчишки вскинули на него улыбающиеся лица.

— А можно нам их подаришь?

— Да легко.

— Мой с порванным ухом.

— А мой этот.

Чек и Гук завалились на спины, с удовольствием принимая почесывания розоватых животиков.

— А девица в шкуре тоже твоя? — ревниво приподняла бровь Авдония.

— Не, не моя. Приблудилась.

Я хмыкнула.

— На самом деле, Донюшка, я благодаря этой пигалице к тебе попал, ласточка моя. К северным городам ей надо было, довести хотел, а тут волки напали. Ну нас потрепали, я их чуток потрепал, — скромно добавил он, выпятив вперед грудь. — Но слишком много их было, пришлось через гряду уходить. И вот так у тебя оказался, солнышко мое. А в бабском — так я торговцев одних опасался — повздорил в давние времена с ними.

«Вот врет и не краснеет», — мысленно восхитилась я.

— Примешь меня? Я ж охотником хорошим стал, зверя любого бью и по хозяйству коли што на все горазд. Денежка какая никакая есть.

— Мааам, не прогоняй батю, — вступились за него пацаны.

— Ну посмотрю вначале, а потом решу, — кокетливо повела она широким плечом. — Пошли уж переоденешься, а то в бабском ходишь. Стыдоба! Да и с пигалицы шкуру надо снять, а то как дите лесу выглядит.

Я поднялась и поклонилась:

— Спасибо большое, Авдония.

— Ишь ты вежливая. Как звать—то?

— Линка ее звать, — заревновав к переключившемуся с него на меня вниманию, сказал Кузай. — Не хозяйственная, но добрая, хоть и костлявая. И романов не читает, совсем — необразованная вообщем.

Я только глубоко вздохнула. Дядька Кузай был неисправим.

Мы переоделись. Меня поручили близнецам.

А лавочник с Авдонией и Кузаем заперлись в комнате и что-то бурно обсуждали. Через час вышли все довольные.

— Все отмучился с лавкой этой, теперь могу как человек зажить, — пробормотал лавочник. — С друзьями посидеть, стаканчик пропустить, и даже не один. И соседка — вдова опять же…

Зарумянившаяся Авдония, гордо расправила плечи:

— Хто теперь што скажет. Мужнина жена и дети с отцом будут расти.

А про Кузая и говорить нечего, весь светился от счастья и бормотал:

— Жена—красавица, хозяйственная. Двух богатырей народила. И романы любит.

Даже псы, получившие себе в личное услужение двух чесателей—кормителей—обожателей, радовались жизни. А про близнецов и говорить нечего, важные как два павлинчика, рассказывали набежавшим приятелям про геройского отца, порвавшего голыми руками стаю волков, чтобы добраться досюда и жениться на их матери. Не верите? Пошли шкуры свежие покажем и исподтишка кулаки крепкие. И все верили…

Кузай с Авдоньей решили не ждать, и вечером закатили свадьбу. Вначале хотели пригласить полгорода, потом подумали, посчитали, головы почесали и решили ограничиться родственниками, друзьями и нужными людьми. Хозяйственные они оба были.

Натанцевавшись на празднике до упаду я, не успев донести голову до подушки, унеслась душой к Лигориусу. На краю его мира появились высокие деревья, макушками достающие до неба. Как мы с ним хохотали, когда я рассказывала про восточного купца. Отсмеявшись, Лигориус сказал:

— Знаешь, Анелина, мне кажется я знал тебя всю свою жизнь.

Потом помолчал и прошептал:

— Я бы очень хотел тебя увидеть своими глазами.

Внутри стало тепло, тепло от этих слов.

Я вздохнула, и перенеслась на очередную свадьбу. Сестра, сияющая от счастья, выходила замуж за своего Ризовата. На свадьбе было много детей. Мы с Захель и другими детьми стайкой перемещались по залу, смеялись и танцевали.

Подруга дотронулась до моей руки:

— С кем это твой отец разговаривает?

Я обернулась, отец и разговаривал с очень привлекательной темноволосой женщиной. Ее, миндалевидные чуть выпуклые черные глаза искрились нежностью.

К ним подошли, отец повернулся к новым собеседникам и в этот момент я увидела мимолетную гримасу раздражения и злобы исказившую красивое лицо женщины. Настолько ужасную, что на миг я даже испугалась. Но в следующий момент очаровательная улыбка тронула ее тонкие, нежно—розовые губы, и она опять превратилась в сказочную красавицу.

Когда я проснулась, меня стал мучить один вопрос. Это женщина с бала, где я могла видеть ее, и совсем недавно, уже в этой жизни. Такие глаза сложно забыть.