Глава 23

Я училась. Каждое утро, едва занявшись рассвет, голос Илтайн из камня вел меня по лабиринтам знаний. Управлять полуформой, оказалось не так просто, как хотелось бы. С каждым занятием я продвигалась все дальше, учась чувствовать каждую частичку энергии под кожей.

Иногда я ловила себя на том, что ищу его взгляд после каждого удачного занятия. Яр обычно стоял в стороне, прислонившись к косяку двери либо чиня дом снаружи, но неизменно в моем поле зрения.

Его изменения были глубже, укорененные не неделями, а, возможно, годами в лаборатории Ариса, и контроль над ними заключался не в удержании формы, а в сдерживании того, что скрывалось под ней.

Иногда по ночам я просыпалась от низкого, сдавленного рыка, доносившегося снизу, словно он боролся во сне. Боролся со зверем, с болью и с призраками прошлого. Я лежала, прислушиваясь к его тихим стонам, и сердце сжималось от сострадания.

Змей освоился лучше нас, будто эта заброшенность была его родной стихией. Мы видели его редко — на рассвете, когда он бесшумно уходил в лес по своим, лишь ему ведомым тропам, и в сумерках, когда возвращался, его фигура сливалась с тенями деревьев. Он методично обходил все дома, собирая запылившиеся на полках и в погребах маленькие баночки, склянки, даже осколки цветного стекла, и уносил в свой дом на окраине. Для чего они ему были нужны — не спрашивали. Мы списали это на отголоски его прошлого увлечения алхимией и эту тему особо не затрагивали, уважая ту границу одиночества, которую он выстроил вокруг себя. Каждый справлялся как мог со своими призраками.

Беременность пока не проявлялась внешне, но я чувствовала ее каждый день. Тошнотой я не страдала, вместо нее были странные, новые ощущения — то волна жара, разливающаяся из самого центра, будто под ребрами тлел крошечный, но неукротимый драконий огонек, то легкий, едва уловимый трепет где-то глубоко внизу живота, словно бабочка била крыльями о стенку кокона, просясь наружу в мир, к которому была еще не готова. Это одновременно пугало своей неподконтрольной реальностью и удерживало меня в настоящем, не давая утонуть в страхах о будущем или сожалениях о прошлом. Пока во мне росла новая жизнь, у меня был якорь. Была цель, перевешивающая все остальные: обеспечить этому хрупкому будущему безопасность.

Небо затянуло тучами, с которых накрапывал ледяной дождь. Урок с Илтайн решили отменить, и я сидела в своей комнате, кутаясь в одеяло. Стекло в окне было наполовину разбитым, а сверху забито досками, Яр постарался, но от ветра особо не спасало. Замерзшие пальцы не слушались, мысли путались, и голова раскалывалась от напряжения. Продрогшая до самого нутра, я, наконец, сдалась и побрела на первый этаж.

Яр стоял у камина, в котором горели пару бревен. Он разглядывал потертую обложку одной из привезенных книг, но взгляд его был расфокусирован, устремлен куда-то вглубь воспоминаний. Он взглянул на меня, услышав скрип половицы, на мои трясущиеся белые пальцы, и книга бесшумно опустилась на стол. В его медных глазах мелькнула тревога.

Не знаю, что на меня нашло. Я подошла к нему, уткнулась лицом в его грудь, в шершавую ткань рубахи, чувствуя под щекой твнрдые мускулы. Он замер. Все его могучее тело на мгновение окаменело, будто я прикоснулась к дикому зверю. А потом… потом его руки неуверенно легли на мои ледяные плечи. И после секундной заминки сомкнулись, прижимая меня к источнику живительного тепла, что исходил от него, как от раскаленной печи.

Дрожь во мне стала утихать, сменяясь спокойствием. Этот жар… он проникал сквозь кожу и кости, согревая душу.

Я не знала, сколько мы так простояли. Дождь стучал по крыше, ветер выл в трубе, а мы стояли в центре комнаты, в постепенно сгущающихся сумерках.

Когда дрожь окончательно ушла, он осторожно ослабил хватку. Я отстранилась, не поднимая глаз, чувствуя, как горят щеки.

— Спасибо, — прошептала я.

Он взял мою руку и повел к камину. Усадил на сложенное у огня одеяло, сам сел рядом и начал методично подкладывать поленья в огонь. Через несколько минут пламя запылало ярче, обдавая нас волной тепла. Тени заплясали на стенах, и мир, который минуту назад был серым, сузился до размеров этого светового круга, где были только мы и потрескивающий огонь.

— На днях привезут провизию, материалы для ремонта дома и… детскую люльку. Простую, но крепкую, Ильтайн настояла… и сказала составить список нужного.

Он кивнул, его взгляд скользнул от огня к моему лицу, затем к животу, и в его глазах мелькнуло нечто трепетное и сосредоточенное.

— Нужно подготовить все для зимы.

— Будет трудно, — сказала я, обхватив колени.

— Всегда будет трудно, — кивнул он, и уголки его глаз чуть смягчились. Легкая улыбка коснулась его рта, преображая суровое лицо. — Но мы справимся. Вместе.

— Я боюсь, — вырвалось у меня, и голос задрожал, выдавая всю накопившуюся тяжесть. — Боюсь, каким он родится. Боюсь, что не смогу… что мы не справимся.

Яр протянул руку и нежно провел по моей щеке, смахивая предательскую слезинку, которую я сама не заметила.

— Все будет хорошо, — сказал он, и в его голосе звучала уверенность, которой не хватало мне.

Он осторожно потянул меня за руку к себе, усаживая на колени, и прижал мою руку ладонью к своей груди, прямо над сердцем. Оно билось сильно и ритмично. Его свободная рука обняла мои плечи, притянула еще ближе.

Он поцеловал медленно, вопросительно. Поцелуй, полный мольбы ответить и невероятной, трепетной нежности. И я ответила. Сначала несмело, потом — глубже, увереннее, отдаваясь этому чувству, которое было больше, чем страсть или благодарность. Это была капитуляция перед очевидностью. Признание в том, что мы — одно целое. Кровь, что текла в нас, толкала друг к другу, и эта связь, начавшаяся в аду, проросла сквозь толщу камня отчаяния, пробилась к свету и дала хрупкий, но невероятно живучий росток того, что теперь можно было, без сомнения, именовать любовью.