Глава 4

Глава 4. Холодный цех

Прошло два года.

Если бы кто-то сказал мне тогда, в день подписания кредитного договора, через что мне предстоит пройти, я бы не поверила. Или поверила бы, но всё равно подписала. Потому что я любила и доверяла. Потому что была дурой.

Цех мы открыли в ноябре, в промзоне Шушар. Бывший склад, переоборудованный под пищевое производство. Когда я впервые вошла внутрь, сердце ёкнуло: огромное пространство, бетонные стены, гулкое эхо шагов. Пахло сыростью и машинным маслом. Но Кирилл смотрел на это с восторгом первооткрывателя.

– Представляешь, что тут будет? – он обвёл рукой пустой зал. – Линии, конвейеры, холодильные камеры. Настоящее производство!

Я попыталась – и то, что представила, напугало

Первые три месяца были адом. Ремонт затянулся, подрядчики срывали сроки, оборудование пришло с браком. Деньги утекали, как вода в песок. Каждую неделю Света приносила новые счета, и цифры в них росли с пугающей скоростью.

– Это нормально, – успокаивал Кирилл. – Все стартапы так начинают. Сначала вкладываешь, потом получаешь.

Я не спорила. Я работала. С утра до глубокой ночи, без выходных, без праздников. Пока Кирилл «вёл переговоры» и «выстраивал связи», я стояла в недостроенном цеху с бригадой таджиков, объясняя через переводчик, как должны располагаться разделочные столы.

В феврале цех заработал. Криво, со скрипом, с постоянными поломками, но заработал. Первая партия пельменей «Уваров-Продукт» сошла с конвейера в два часа ночи. Я стояла, смотрела на эти маленькие белые полумесяцы на ленте и плакала: от усталости и облегчения. А ещё непонятного неприятного предчувствия.

– Ты чего? – муж обнял меня сзади. Он приехал к концу смены, свежий, выспавшийся, пахнущий дорогим одеколоном. – Это же победа!

Победа? Да, наверное.

К концу лета бизнес взлетел! Наши пельмени появились в «Ленте», в «О’кее», в десятках мелких магазинов по всему городу. Потом мы выпустили котлеты, затем вареники с вишней, по моему фирменному рецепту. Продажи росли. Кирилл давал интервью местным бизнес-изданиям, рассказывал о «семейном деле» и «уникальных рецептурах».

– Мы с женой начинали с маленького ларька, – говорил он в камеру, скромно улыбаясь. – Теперь у нас производство полного цикла. Это история успеха, настоящая русская мечта!

Я смотрела эти интервью на ютубе, сидя в подсобке цеха в перерыве между сменами. «Мы с женой начинали». Мы. Как будто он когда-то стоял у плиты, будто он знал разницу между мукой высшего сорта и первого; будто он годами лепил пельмени своими руками.

Но я молчала. Потому что это «мы» было частью игры, частью бренда. Так объяснял мне Кирилл, и я верила. И продолжала, закусив удила, пахать.

Холодный цех, плюс четыре градуса, по санитарным нормам. Восемь часов в этом холоде, иногда двенадцать. Пальцы немеют, спина ноет, ноги к концу смены не чувствуешь.

– Любовь, зачем вы там торчите? – как-то спросила Шура, талантливый повар. – Вы же владелица, наняли бы нормального технолога.

– Муж говорит, без меня качество упадёт, – бесстрастно ответила я.

– Муж говорит, – осуждающе покачала она головой. – А вы сами, что думаете?

Я не знала, что думаю. Я была слишком уставшей, чтобы думать.

Кирилл действительно так говорил. Каждый раз, когда я заикалась о том, чтобы нанять заместителя, делегировать часть работы, он качал головой:

– Любочка, ты не понимаешь. Качество – это всё. Один прокол, одна жалоба, один репортаж про отравление, и бренд мёртв. А кто у нас гарант качества? Ты. Твои руки, твой вкус, твои глаза. Тебя никто не заменит.

Это звучало как комплимент, признание моих заслуг и умений. Как любовь, в конце концов.

На деле это была клетка.

Я проверяла каждую партию фарша. Снимала пробы с каждого замеса теста. Контролировала температуру в камерах, сроки хранения, маркировку. Работала наравне с рядовыми сотрудниками, – нет, больше, чем они. Они уходили домой после смены, а я оставалась.

– Ты совсем себя не бережёшь, – сказала как-то Маша, одна из упаковщиц, пожилая женщина с добрыми глазами. – Бледная вся. К врачу бы сходила.

– Некогда.

– Всё некогда да некогда. А потом поздно будет.

Я отмахнулась, мне было двадцать шесть, какое «поздно»?

***

Ту фотостудию я нашла случайно.

Шла домой после очередной смены, уставшая до звона в ушах, и остановилась у витрины небольшой галереи на Мойке. За стеклом висели чёрно-белые снимки: город, лица, свет на воде. Красиво. Просто и красиво. А рядом скромное объявление: «Школа аналоговой фотографии "Зерно". Набор в группы: начальный и продвинутый уровень».

Аналоговая фотография. Плёнка. Проявка. Что-то из прошлого века, из бабушкиных альбомов. Я остановилась, сама не зная почему. Может, потому что слово «зерно» напомнило о муке. Может, потому что «для начинающих» звучало как приглашение в мир, где я могла всё начать сначала?

Записалась в тот же вечер и сказала мужу об этом, Кирилл сильно удивился:

– Фотография? Зачем тебе это?

– Хочу отвлекаться от работы.

– А книжку почитать не судьба? Или сериал посмотреть, как нормальные люди?

– Хочу фотографию.

Он на секунду задержал на мне взгляд и вдруг, пожав плечами, согласился:

– Твоё дело. Только смотри, чтобы на работу не влияло.

Не повлияло, я старалась везде успеть. Я приходила в студию дважды в неделю, по средам и воскресеньям. Три часа в светлых залах галереи, где пахло кофе и старой бумагой, а потом в лаборатории с красным светом и тихим плеском растворов в кюветах. Здесь даже техническая часть была устроена красиво: кирпичные стены, деревянные полки с бутылками проявителя, винтажные увеличители.

Часто группа для новичков занималась с теми, кто совершенствовался. В итоге нас обычно было восемь учеников: молодая пара, которая хотела «снимать не на телефон»; пенсионер с седой бородой и старым «Зенитом»; две подруги, студентки-дизайнеры; тихая женщина лет сорока, которая почти не разговаривала. И он.

Илья.

Я не сразу запомнила его имя. Он сидел в углу, почти не участвовал в обсуждениях, только иногда задавал преподавателю короткие всегда по делу вопросы. Высокий, сдержанный, с внимательными зелёными глазами. Одевался неброско, но как-то так, что сразу было понятно: это не «просто», а осознанный выбор. Никаких понтов, никаких дорогих часов напоказ. Полная противоположность моему Кириллу.

На третьем занятии мы оказались рядом за столом проявки. Я неловко опустила плёнку в бачок, руки дрожали от усталости.

– Первый раз? – спросил он негромко.

– Да.

– Не торопитесь. Плёнка этого не любит.

Голос был спокойный, глубокий. Без снисхождения, без попытки произвести впечатление. Просто одногруппник, который знал больше и хотел помочь.

– Спасибо, – кивнула я, не поднимая глаз.

***

Это впервые случилось в начале сентября. Я вышла из цеха и направилась в фотостудию. В метро у меня жутко потемнело в глазах, но быстро прошло и я списала своё состояние на царившую в вагоне духоту.

В середине занятия мне вдруг снова поплохело. Красный свет заплясал перед глазами, запах проявителя ударил в нос волной тошноты. Я схватилась за край стола, пытаясь удержать равновесие.

– Любовь! – услышала я полный тревоги голос Ильи. – Вам плохо?

Хотела ответить «нет», но вместо этого мир накренился ещё сильнее, мои колени подогнулись, и я неловко полетела вниз. Кто-то успел меня подхватить. От человека пахло чем-то древесным… Кедром? Сандалом? Меня подхватили сильные руки и усадили на диванчик.

Качка постепенно утихла, я смогла разлепить свинцовые веки, надо мной склонился Илья, за ним маячили все остальные ученики студии.

– Скорую? – участливо спросил преподаватель.

– Не надо, – прохрипела я, едва ворочая языком. Илья поднёс к моим губам стакан с водой и я сделала глоток, живительная влага потекла внутрь, возвращая силы. – Просто устала.

– Вы белая, как полотно, – Илья внимательно смотрел на меня. – Когда последний раз ели?

Я попыталась вспомнить. Утром был кофе. Или это было вчера?

– Я отвезу вас в больницу, – сказал он тоном, не терпящим возражений.

– Не надо в больницу…

– Надо, – мужчина встал, протянул мне руку. – Моя машина у входа.

Я была слишком слаба, чтобы сопротивляться, с его помощью встала и, так же поддерживаемая Ильёй, пошла рядом с ним.

Его автомобилем оказался серый «Рейнж Ровер», но без золотых дисков и иных приблуд, которыми грешат нувориши. Внутри пахло кожей и снова чем-то древесным. Всё выглядело безусловно дорого, но без попыток это подчеркнуть.

Мы доехали до больницы в молчании. Он не задавал вопросов, не пытался развлечь разговором, просто спокойно и уверенно вёл свой транспорт вперёд. От этого молчания было не неловко, а почему-то легко. Как будто можно было просто существовать, не оправдываясь, не объясняя, почему я довела себя до такого состояния.

Илья припарковался на территории клиники, помог мне выйти.

– Давайте я вас провожу к врачу.

– Не надо, – отказалась я, криво улыбнувшись, – спасибо вам большое за беспокойство и заботу… Дальше я справлюсь сама.

Он посмотрел на меня странно-задумчиво, даже будто с грустью, и уточнил:

– Вы уверены?

– Да.

– Хорошо, – Илья достал из кармана визитку и протянул мне. – Если что-то понадобится, позвоните мне. В любое время.

Я взяла белую карточку и прочитала: «Илья Разумовский», ниже шёл номер телефона, а больше ничего и не было, ни названия должности, ни компании, ни каких-либо регалий.

– Спасибо, – выдохнула я снова. – Правда, спасибо.

Мужчина кивнул, дождался, когда я войду в двери больницы, после чего уехал.

Я же остановилась за стеклянной створкой и посмотрела ему вслед, при этом думая, какой странный человек. Помог и ничего не попросил взамен: ни номера, ни особой благодарности, просто взял и проявил участие к совершенно чужому человеку.

Я почти забыла, что так тоже бывает.

В больнице меня продержали до утра. Анализы, капельницы, осмотры. Диагноз звучал скучно: переутомление, низкий гемоглобин, начальная стадия анемии. «Вам нужно отдыхать и нормально питаться, – сказала врач с усталыми глазами. – Вы же молодая ещё, зачем себя гробите?»

Зачем? Хороший вопрос.

Кирилл приехал за мной утром. Обнял, поцеловал, сказал правильные слова: «Бедная моя, как же ты так, надо беречь себя». А потом, в машине:

– Слушай, у нас завтра поставка в «Ленту». Ты сможешь проконтролировать?

Я смогла, конечно, смогла. Разве у меня был выбор?

Визитку Ильи я спрятала в карман куртки. Не знаю, почему, просто спрятала.

***

До очередного занятия в студии я не дошла. И до следующего за ним тоже. Работа поглотила меня целиком. Она, как болото, тянула меня в себя медленно, неотвратимо, засасывая с головой. Ведь впереди маячил Новый год и, соответственно, заказы увеличились в разы!

Кирилл давал всё больше интервью. Света подписывала всё больше контрактов. Я стояла в холодном цеху и проверяла пельмени, котлеты, вареники, блинчики с разными начинками…

Иногда, украдкой перед сном, я доставала визитку и смотрела на неё. «Илья Разумовский». Имя, которое ничего для меня не значило. Человек, которого я почти не знала. Но почему-то от этого кусочка картона в руках становилось легче на душе.

Как будто где-то там, за пределами моего холодного цеха и пустых обещаний, существовал другой мир. Мир, где люди помогают просто так, где можно снимать на плёнку и проявлять фотографии в тишине красной комнаты. Где не нужно доказывать свою ценность, убиваясь на работе.

Мир, в который я, возможно, уже никогда не попаду.

Я прятала визитку обратно и шла спать.

А потом вставала ни свет ни заря и шла на смену.

Потому что пельмени сами себя не проверят.