Глава 5

Глава 5. Яд в моей крови

Весна в тот год пришла рано. В начале марта уже капало с крыш, лужи блестели на солнце, люди расстёгивали куртки. Всё и все вокруг оживали, сбрасывая с себя хмарь опостылевшей серой зимы и противного холода.

Все, кроме меня.

После Нового года легче не стало. Я ждала, что вот закончится праздничная гонка, отосплюсь, отъемся, и всё пройдёт. Не прошло. Поясница болела теперь постоянно, тупо, нудно. Я просыпалась с этой болью и засыпала с ней. Кетанов, Ибупрофен, Найз глотала горстями, как витамины, иначе не разогнуться.

«После праздников схожу к врачу», – обещала себе в январе.

«После двадцать третьего февраля обязательно», – говорила в феврале.

«Вот отгрузим заказы к Восьмому марта, и сразу», – клялась в начале марта.

Но заказы всё не кончались. Праздничные наборы, подарочные коробки, пельмени в форме сердечек – идея Светы, между прочим. «Женщины любят милое», – заявила она, и Кирилл тут же одобрил. А я лепила эти сердечки в холодном цеху, пока собственное сердце колотилось где-то в горле от слабости.

Девятого марта, на следующий день после праздника, я потеряла сознание прямо у конвейера.

Очнулась в скорой. Трясущаяся от езды кабина, запах лекарств, лицо медбрата надо мной.

– Лежите, лежите. Давление низкое, сейчас приедем.

Приехали. Приёмный покой, каталка, бесконечные коридоры. Анализы, капельницы, УЗИ, ещё анализы. Меня возили по кабинетам, как сломанную куклу, а я смотрела в потолок и думала: вот и всё. Допрыгалась.

Врач пришла на следующий день. Пожилая женщина с седыми волосами, собранными в тугой пучок, и острым взором на лице без следа косметики. Она села на край кровати, посмотрела на меня поверх очков, как на безнадёжную двоечницу.

– Любовь Семёновна, вы понимаете, что происходит с вашими почками?

– Нет, – честно призналась я.

– Хроническая почечная недостаточность, терминальная стадия. Проще говоря, они почти не работают.

Я молчала, поскольку её слова не складывались в смысл. Почки? Терминальная? Что значит не работают?

– Как давно у вас боли в пояснице? – продолжала врач.

– С конца лета. Но я думала, что просто застудилась. На работе холодно.

– Чем снимали боль?

– Кетанов. Ибупрофен, всем, что было под рукой.

Врач покачала головой, словно услышала именно то, чего боялась.

– Эти препараты сами по себе бьют по почкам. Вы принимали их месяцами, судя по всему, на фоне уже развивающейся болезни, без всякого контроля. – Она помолчала, сняла очки и потёрла переносицу. – Плюс, судя по вашим анализам, вы хронически недоедали, почти не спали, работали в холоде. Сколько часов в сутки?

– Двенадцать. Иногда четырнадцать.

– Господи. – Она покачала головой. – Это не болезнь, милая. Это планомерное самоуничтожение.

– Я не знала… – прошептала я, чувствуя себя… идиоткой!

– Конечно, не знали. В том-то и беда: почки не болят, пока не откажут совсем. А когда заболели, вы заглушили таблетками и продолжили пахать, – она надела очки обратно, посмотрела мне прямо в глаза. – Вам нужна пересадка почки. Срочно. Или пожизненный диализ три раза в неделю, по четыре часа, до конца жизни. А вам всего лишь двадцать семь лет.

Двадцать семь. Я как-то не заметила, как их стало двадцать семь.

– Операция… – я сглотнула вмиг ставшей вязкой слюну, – сколько стоит?

– Много. Миллионов пять, если с реабилитацией и препаратами, – она встала, одёрнула халат. – У вас есть кто-то близкий? Муж, родители?

– Муж.

– Вот с ним и решайте, да поскорее. Времени у вас немного.

Она ушла. А я лежала, смотрела в потолок и пыталась осознать: я умираю. В двадцать семь лет. Из-за пельменей.

Смешно. Или страшно. Наверное всё же последнее, потому что виновата в этом я одна.

Кирилл приехал вечером. Принёс дешёвые цветы с заправки, как я узнала по упаковке. Сел рядом, взял за руку.

– Ну что, Любочка? Что говорят врачи?

И я рассказала: про почки, про терминальную стадию, про пересадку, про пять миллионов.

Он слушал молча. Лицо не изменилось, только желваки заиграли на скулах.

– Пять миллионов, – медленно повторил он. – Это серьёзная сумма.

– Да.

– Надо подумать, где взять. Может, из оборотки вытащим, или кредит ещё один возьмём, – он задумчиво-устало потёр лоб. – Ты главное не переживай, ладно? Мы что-нибудь придумаем.

– Кирилл, – я благодарно сжала его руку, – спасибо.

– За что? – он улыбнулся своей обычной улыбкой победителя. – Ты моя жена. Я тебя не брошу.

Поцеловал меня в лоб и ушёл. А я лежала, держа в руках дешёвые цветы и почему-то чувствовала не облегчение, а холод. Какой-то странный, неправильный холод. Как в цеху на плюс четыре градуса.

На следующий день я проснулась рано. В палате было тихо, соседки ещё спали. За окном медленно, но неотвратимо светало. Я встала, держась за стену, ноги с трудом слушались, и побрела в туалет. Обратно шла медленно, так же вдоль стены, мимо ординаторской.

Не успела я дойти до палаты, как навстречу мне вышел молодой врач в белоснежном халате.

– Василькова?

– Да, – удивилась я.

– Ваш муж оплатил VIP-палату в платном отделении. Будете там одна, под особым присмотром, – он улыбнулся широкой, дежурной улыбкой. – И отныне я ваш лечащий врач, Сергей Сергеевич. Сейчас придёт медсестра, и перевезёт вас в инвалидном кресле для вашего удобства.

VIP-палата. Особый присмотр. Кирилл расщедрился. Может, я зря на него злилась? Может, он правда ищет деньги на операцию?

Новая палата оказалась почти как номер в хорошем отеле: отдельная ванная, телевизор на стене, кресло для посетителей, цветы на подоконнике. Даже бельё мягкое, не казённое. Медсёстры забегали каждые два часа, спрашивали, не нужно ли чего. Еду приносили на подносе с салфеткой.

– Ваш муж очень о вас заботится, – сказала одна из них, поправляя капельницу. – Такой внимательный мужчина. Вам повезло.

Повезло? Наверное.

Кирилл приходил каждый день. Приносил фрукты, журналы, держал за руку. Говорил правильные слова: «Ты поправишься», «Мы справимся», «Я люблю тебя». Я слушала и очень хотела ему верить.

Света тоже заходила. Сидела в кресле, листала телефон, иногда поднимала глаза и улыбалась мне той самой улыбкой подруги детства: «Держись, Любка. Скоро выберешься отсюда».

На третий день мне стало хуже.

Началось с сильной, выворачивающей наизнанку рвоты, потом закружилась голова, потемнело в глазах, и я снова провалилась в темноту. Очнулась от голосов. Это были врачи, отдававшие медсёстрам какие-то команды. Меня кололи, подключали какие-то аппараты, а я плыла в тумане, не понимая, где заканчивается явь и начинается бред.

К вечеру отпустило. Я лежала, обложенная проводами и трубками, слабая, как новорождённый котёнок. В вену тянулась прозрачная трубка капельницы, по ней медленно стекала какая-то жидкость. Лекарство.

Я, обессиленная, задремала.

Проснулась от неясной тревоги, кольнувшей сердце. Палата тонула в полумраке. За окном царила непроглядная ночь. Свет лился лишь от аппаратуры: зелёные и красные огоньки, тихое попискивание монитора.

Мой взор соскользнул в сторону двери, где застыли два размытых силуэта. Я проморгалась, чтобы глазам вернуть чёткость. И вот я смотрю на самых близких для меня людей, на Кирилла и Свету.

Я хотела спросить, что они тут забыли в столь поздний час? Но язык не слушался. Тело было ватным, тяжёлым. Веки закрывались сами собой. Что мне вкололи? Почему так сложно двигаться? Муж с подругой подошли к кровати. Кирилл встал слева, Света замерла справа. Как конвоиры, или как палачи.

Кирилл наклонился к моему уху. Его дыхание было тёплым, а слова взрезали нутро острейшим скальпелем.

– Любочка, – прошептал он нежно, – мне очень жаль. Правда, жаль. Ты была хорошей женой, работящей и талантливой. В этом мне с тобой реально крупно повезло!

Была. Он сказал «была». Я попыталась открыть глаза шире, но веки словно налились свинцом.

– Но пять миллионов на операцию… – он печально вздохнул, – это слишком много. Ты же понимаешь, ты сама всегда была за рациональный подход.

С другой стороны склонилась Света, её голос был деловитым, скучающим:

– Даже если бы мы потратились на пересадку, ты бы стала балластом. Не смогла бы работать в цеху, пришлось бы постоянно покупать тебе лекарства, соблюдать диету из дорогих продуктов. Ты бы стала по-сути инвалидом, а кому это нужно? Уж точно ни Кириллу, ни мне. И тебе тоже не нужно.

Она говорила обо мне, как о сломанном оборудовании, которое необходимо списать, утилизировать.

– А страховка покроет кредит полностью, – продолжил Кирилл. – Сто миллионов, плюс двадцать сверху. Мы всё проверили. Так что, сама понимаешь, математика простая.

Я хотела закричать, но из горла вырвался только слабый хрип.

– Тш-ш-ш, – Света погладила меня по волосам, и от этого прикосновения стало физически тошно. – Не мучайся. Мы же не звери, всё сделаем быстро. Ты просто уснёшь.

В руке Кирилла блеснул шприц. Прозрачная жидкость внутри, миллилитров пять, не больше.

– Это почти невозможно обнаружить, – сказал он будничным тоном, как будто объяснял рецепт соуса. – Если не знать, что искать. А никто не будет искать. Ты же была больна. Почки отказали раньше отмеренного срока, так бывает.

Он взял трубку капельницы, нашёл порт для инъекций.

– Прощай, Любочка.

Игла вошла в резиновую мембрану, большой палец надавил на поршень. Я смотрела, как прозрачная жидкость медленно смешивается с лекарством в трубке, перевела взор на сосредоточенное, спокойное лицо Кирилла. Он не нервничал, не боялся. Просто сделал то, что задумал. И, видимо, задумал давно.

– Не будь такой дурой в следующей жизни, если она, конечно, у тебя будет, – торжествующе хмыкнула Света и отступила в тень.

Кирилл вынул шприц, спрятал в карман. Посмотрел на меня в последний раз:

– Не держи зла, Люба. Это просто бизнес.

Холод пополз по венам к плечу, к сердцу. Медленный, неумолимый. Тем временем мои убийцы вышли, тихо притворив за собой дверь.

А я лежала и чувствовала, как по капле покидает моё тело заветное тепло…

Последнее, что подумала: «Я потратила часть своей жизни на того, кто в итоге своими руками бросил меня в могилу»…

Холод. Он был не только снаружи, он окутал меня всю изнутри. Вязкий, тяжелый, он пропитывал костный мозг, как маринад пропитывает волокна дешёвого мяса, делая его мягким и хотя бы отчасти ароматным.

Это был не тот бодрящий мороз, что щиплет щёки на Невском в январе. Нет. Это был технический холод – плюс четыре градуса по Цельсию. Стандартная температура холодильного цеха, температура, при которой останавливается размножение бактерий и…, как в моём случае, сама жизнь.

Я попыталась вдохнуть, но легкие словно набили колотым льдом; в ушах стоял монотонный гул промышленных компрессоров.

Жжж-жжж-жжж.

Звук моей персональной преисподней.

«Люба, ты проверила партию “Сибирских?”, – голос Кирилла звучал где-то над головой, искаженный, будто пропущенный через плохой динамик. – Там возврат. Снова брак по тесту». Я хотела ответить, что тесто плывет, потому что он сэкономил на муке, купив первый сорт вместо высшего, но губы не слушались.

Перед глазами понеслись картины из прошлого, а точнее – последние три года. И в них я не могла найти ни одного решения, которое приняла бы сама. Ни одного. Кредит – идея Кирилла. Цех – идея Кирилла. «Уваров-Продукт» – даже название его, не моё. Я была соучредителем на бумаге, а на деле чернорабочей. Нет, хуже. Рабыней. Бессловесной, безвольной, послушной. Не принимала решений, просто плыла по течению, понукаемая рукой мужа. «Доверься мне», – говорил он, и я доверялась. «Так надо», – убеждал он, и я делала. «Без тебя качество упадёт», – внушал он, и я стояла в этом проклятом цеху, пока почки не отказали.

А я ведь была соучредителем, в моих руках была реальная власть послать их всех! Какая насмешка!

Темнота сгустилась. Холод стал абсолютным. Последнее, что запомнила – это запах. Не лекарств, не хлорки, а запах увядающих цветов. Дешевый букет в хрустящей целлофановой обёртке, брошенный на тумбочку у больничной койки. И слова. Слова, которые жгли сильнее, чем отказывающие органы.

«А страховка покроет кредит полностью. Сто миллионов, плюс двадцать сверху. Мы всё проверили. Так что, сама понимаешь, математика простая».

Я дернулась всем телом, пытаясь вырваться из этого ледяного кокона.

«Не будь такой дурой в следующей жизни, если она, конечно, у тебя будет».

Сцепив зубы, выкручивая суставы, я бросилась вперёд!

Ещё! И ещё!

Третий рывок был таким сильным, что я едва не упала!

Воздух ворвался в горло с судорожным всхлипом, такой тёплый, сухой. Живой.

И я распахнула мокрые от слёз глаза.