Глава 9. Маэстро смотрит на все это малость офигевшим взглядом

Сеанс окончен! Маэстро! Урежьте марш!!!

— Ну ты даешь! — Виталий Федорович с видимым удовольствием обнял сына. — Хоть бы позвонил, предупредил. Чудом меня дома застал, уходить уж собирался. А мать вообще дежурит сегодня.

— Нет, если я не вовремя, я могу уехать.

— Ты чего в бутылку лезешь? — Золотов-старший уставился на сына с искренним изумлением. — Ну-ка цыц. Иди, руки мой и проходи в зал. Я матери позвоню, может, сумеет подмениться.

Спустя десять минут мужчины Золотовы сидели в креслах. Перед ними на журнальном столике стояла открытая бутылка коньяка и тарелка с порезанным и присыпанным корицей яблоком. Игорь на коньяк смотрел с нескрываемым отвращением.

— Не хочешь — не пей, — прокомментировал Виталий Федорович взгляд сына. — Или ты сегодня обратно собрался?

— Не знаю, — вздохнул Игорь. — Но пить не буду. Не хочу. Я чаю себе сделаю.

— Делай, — согласился отец. — А я выпью грамм сто, раз все равно никуда не пойду. И пока мать не пришла. А то она же запилит меня.

— А мама придет? — спросил Игорь с кухни, занятый чаем.

— Прибежит! — хмыкнул Золотов-старший. — Только услышала, что ее дорогой Икочка приехал — тут же нашла, с кем подмениться.

Игорь только поморщился своему детскому прозвищу, расставляя на столе чайник, две на всякий случай чашки и плетеную корзинку с сушками.

— Ну, что у тебя случилось? — отец уже ополовинил прописанные самому себе же сто грамм.

— Ничего, — пожал плечами Игорь. — Просто… соскучился.

— Ладно, — отец сделал еще глоток. — Не хочешь — не говори. А в «соскучился» я не верю. Ты же всегда звонишь, предупреждаешь, спрашиваешь, не надо ли чего привезти. А чтобы вот так, с бухты-барахты, звонок в дверь и ты на пороге — такого никогда не было. Но если тебе угодно — путь будет «ничего не случилось».

Игорь какое-то время молчал. Они никогда не говорили с отцом о… о своих переживаниях. Это было неприличным — так считал Игорь. Достаточно просто видеть, слышать — и понимать. Он видел, что такое работа врача — не просто врача, реаниматолога. Слушал рассказы отца, их разговоры с матерью — медицинская тема присутствовала в их доме всегда. Он понимал, что родители женаты не только друг на друге, но и на работе. Видел их профессионализм и взаимное уважение. И никогда никаких скандалов, выяснений отношений, слез — Игорь ни разу не видел, как плачет мать. Наверное, это хорошо. Но как теперь объяснить отцу, почему он приехал, не вдаваясь при этом в детали? Ведь и Ирка вчера о том же говорила. На работе полный порядок, родители здоровы, какого черта ты хмурый, Игорь Золотов? Почему сорвался с места и приехал к родителям без предупреждения?

— Я такой предсказуемый, да? — неожиданно спросил он. Взял в руки чашку, чтобы хотя бы за ней спрятаться от взгляда отца.

— Ты до хрена непредсказуемый, сын мой. Нипочем не догадаешься, о чем ты думаешь. Если скажешь сам и вслух — мне будет легче понять, как тебе помочь.

Чашка стукнула об стол. Игорь с удивлением посмотрел на Виталия Федоровича. Они очень похожи с отцом. Так похожи, что матери Игоря регулярно говорили все, кому не лень лезть в чужие дела: «Надежда Георгиевна, вы ксероксом работаете!». Единственное отличие — цвет волос. Игорь светловолосый, как мать. А в остальном… Сейчас двое очень похожих мужчин, разделенных парой десятилетий возраста, сидели друг напротив друга и смотрели в глаза. Первым отвел взгляд сын. Протянул руку и налил себе коньяк во вторую, пустую чашку.

— Ну его, этот чай.

Отец ткнулся в чайную чашку своим стаканом.

— Это верный подход. Только от сердечных ран коньяк ни хрена не помогает.

Отцов коньяк оказался неожиданно гораздо вкуснее, чем вчерашний Иркин. Игорь покрутил чашку.

— Не могу я рассказать, пап. Все слишком сложно. И как-то… нелепо. И… я не знаю. Все не так, как я думал. Как оно должно быть. Как у вас с мамой, например. Не так. Не… ненормально, что ли.

Виталий Федорович хмыкнул. Долил еще коньяку — в стакан и чайную чашку, а потом убрал бутылку в сервант.

— Так, следы преступления мы замели, — он снова сел в кресло. — Правильно, неправильно. Знаешь, мне кажется, сейчас уже в мире ничего не осталось, про что бы можно было сказать: «Это нормально». Не знаю, радует меня это или нет — пока не определился. Но, знаешь, что? Не бывает между двумя людьми правильно или неправильно, нормально или ненормально, Игорь. Ну, по крайней мере, по единой мерке — нет. Каждый… каждый по-своему к своему счастью идет, — Виталий Федорович отхлебнул коньяку. — Ладно, расскажу я тебе, как с матерью твоей познакомился. Ты вроде уже взрослый, должен пережить такие откровения. Авось, не случится у тебя этой… психологической травмы. Может, и тебе это как-то… поможет.

Игорь ничего не ответил. Лишь взял в руки чайную чашку, в который был совсем не чай. А отец начал свой рассказ.

— У меня был первый год работы после интернатуры. Можешь себе вообразить — я же уже доктор! Гонора хоть отбавляй, опыта ноль, в общем, сочетание — пожар-огонь. А мать твоя, она же меня на целых два года старше, плюс медсестра, им учиться меньше. В общем, я с ее точки зрения — сопливый вчерашний интерн, который ни хрена не умеет, кроме как щеки от важности надувать. А у нее за плечами уже лет пять реального опыта в качестве операционной сестры. Добавь к этому — глазищи голубые, коса до пояса, нос кверху и ноль, понимаешь, ноль уважения к анестезиологу-реаниматологу доктору Золотову. В общем, ругались мы так, что пух и перья во все стороны. Она меня ни в грош не ставила, я бесился страшно, как ты понимаешь. Да и коллеги мои, как назло, как-то не спешили меня защищать, когда она какую-нибудь очередную язвительную пакость в мой адрес скажет после очередной операции. А язык у нее был тогда, что бритва. Да и сейчас… Ну да ладно. В общем, случился у меня первый покойник. Это дело, как ты понимаешь, неизбежное, но я все равно не был готов. Привезли поломашку после автомобильной аварии, перелом основания черепа, челюсти, ребер, кровотечение из ушей, в общем, полный фарш. Первая остановка — запустил, пациент начал самостоятельно дышать, и тут же — вторая остановка, снова-заново, сердце запустилось, дыхание — нет. Качал и вдувал до овального зрачка. Сорок минут спасали — и все равно… Короче, еле меня от него оттащили, все поверить не мог, ну как же так, не может быть, это я просто что-то не сделал, не смог, а должен был. Ну, обычное дело, в общем. Потом я, конечно, достал в ординаторской спирт и нажрался. Рабочий день давно кончился, я вроде как на дежурстве, но пьяный так, что словами не описать. Сижу, словом, горе свое заливаю спиртом. И тут она. Под нос мне кулек с пирогами сунула — закусывай, мол. Ну, сожрал я пару пирогов. А потом…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Виталий Федорович замолчал. Игорь понял, что слушает отца, затаив дыхание.

— Что — потом?

— А что потом… Ты — парень взрослый, поймешь, надеюсь. Потом я ее в ординаторский на диван завалил. Не, все по доброй воле, по согласию и по взаимности было. Да только… — Золотов-старший снова замолчал. Игорь тоже молчал. Он не представлял, что сказать в такой… даже слова не подобрать, какой момент рассказа о своих молодых родителях — той поры, когда Игоря самого еще на свете не было. — В общем, надо понимать — стресс, спирт на голодный желудок. Посему начатое дело закончить я не смог. Поелозил, поелозил — и вырубился. Прям на Наде.

Игорь не выдержал. И прыснул. Картину отец нарисовал слишком яркую.

— Прости, пап, — он зажал рукой рот. — Я не в том смысле. Прости.

— Да чего уж, смейся. Мне и самому теперь смешно. Даже мать твоя меня за это давно простила. Ну а тогда… Утром я просыпаюсь — это было страшное утро, скажу прямо. Нет, проснулся я в приличном виде, под одеялом, одетый, даже подушка под головой. Но башка трещит… А как вспомнил про свой позор — так хоть из окна прыгай, да вот незадача — этаж второй и кусты под окнами ординаторский больно пышные да густые. Как я отработал тот день — не помню. Ну а после работы бегом, нагнал на улице мать твою и говорю: «Надежда Георгиевна, после всего, что промеж нами было — или вы ведете меня к главврачу для увольнения по статье «пьянство на рабочем месте», или я вас веду в ЗАГС». Она в меня глазищами своими голубыми стрельнула, косу за спину перекинула и говорит: «Вы, Виталий Федорович, сначала дело, нынешней ночью начатое, закончите, а уж после я погляжу — идти с вами в ЗАГС или нет».

— Ну и как? Закончил? — не выдержал паузы Игорь.

— Ты дурак, нет? — хмыкнул отец. — Женаты столько лет уже, как сам думаешь?

Некоторое время мужчины Золотовы пили коньяк молча. А потом Игорю вдруг пришла в голову неожиданная мысль. Настолько неожиданная, что он отставил чашку и принялся даже пальцы загибать в попытках произвести нехитрые, в общем-то, математические подсчеты.

— Пап, послушай… — бросив манипуляции с пальцами, Игорь растерянно смотрел на отца. — Если ты после интернатуры тогда был… Я что-то не соображу… и вы с мамой только познакомились. Ты ж, получается, в каком году закончил академию? А я родился… Что-то не складывается у меня… Или я туплю, или я уже родиться должен был, когда ты с мамой только познакомился.

— И кто меня только за язык тянул… — вздохнул Виталий Федорович. И, тяжело встав, снова полез в сервант за коньяком. Пополнил посуду, еще раз вздохнул. — Ну соображай, ты парень вроде неглупый — как так получилось.

Коньяк потерял для Игоря всякую привлекательность. Он напряженно думал. Отец молча крутил в руках свой бокал, но тоже не торопился пить.

— Осталось только понять… — медленно заговорил Игорь. — Кому из вас я не родной.

Виталий Федорович крякнул и щедро глотнул коньяку.

— Чего тут понимать, и так все ясно… — пробормотал он, закидывая в рот яблоко. — Забыл — так в зеркало глянь. Тут и думать не над чем…

Игорь смотрел на отца. И в самом деле, не над чем. Они же как две капли воды с отцом похожи, а значит…

— Мама? — тихо выдохнул он.

— Похоже, без психологической травмы сегодня не обойдется, — в очередной раз вздохнул отец. — Ладно, раз начали — слушай все. Скажу как есть, если что тебе не понравится — уж не обессудь. Залетный ты у меня получился, сын, я тогда сам еще пацан был, детей не планировал. Но, в общем, сапожник без сапог, а будущий доктор на контрацепции погорел. Ну чего, залетели — поженились. Мать твоя… биологическая… с нашего же курса была. Ну как-то жить стали, ты родился. А когда тебе было года два, жена моя собралась уезжать. И не к «маме в Крыжополь», а в США. У нее там родственники обнаружились, зовут, мол, хорошо там. Я уезжать вообще никуда не собирался, только в интернатуру поступил, так ей прямо и сказал: «Никуда не поеду». Она меня давай уговаривать: «Виталик, там, правда, хорошо, нам там помогут первое время, врачи там деньги большие получают». Деньги меня по тем временам не сильно интересовали, а вот то, что там переучиваться надо — это прямо ножом по сердцу, мне уже учиться осточертело, уже хотелось что-то самому реально, руками делать. В общем, мы спорили, спорили и все никак не могли договориться. А потом она ножкой топнула и сказала — «Все равно уеду!». А я тебя в охапку — и по распределению уехал к черту на рога. Не, все чин по чину, записку оставил: адрес и телефон — больницы, где буду работать. Мол, передумаешь, приезжай, и тебе работу найдем. Дурак, конечно, был… — еще один вздох. — В смысле, уехать в никуда да еще с маленьким ребенком — это только по большой молодости и большой дурости сделать можно. Но повезло мне, хорошие люди попались. Квартирная хозяйка за тобой приглядывала, санитарки в больнице в тебе души не чаяли. Ты тогда практически все время в больнице со мной торчал — хотя ты этого наверняка не помнишь.

— Не помню, — вяло согласился Игорь. Рассказ отца он пока никак не мог соотнести с собой. Будто про кого-то другого отец говорил.

— В общем, жалели меня, дурня молодого. И тебя жалели. А мать твоя… в смысле, Надя, вон до чего меня дожалела — что мне женой, а тебе мамкой стала. А жена… моя первая… она так и уехала. Написала потом оттуда пару писем, я честно отвечал, выслал твою фотокарточку. Спустя пару лет и писать перестала. Не знаю я теперь, где она, чем занимается. Я так считаю, что мать твоя — это Надя, жена моя, Надежда Георгиевна.

Слова эти повисли в тишине. А потом от двери в гостиную раздался всхлип.

— Виталя… ты же мне клялся… ты мне обещал… что он никогда не узнает…

Оба мужчины Золотовы обернулись одновременно. Но успели лишь увидеть силуэт спины женщины, метнувшийся в спальню. Спустя несколько секунд оттуда донеслись сдавленные рыдания.

— Да вот же… — Виталий Федорович в сердцах витиевато выругался. А потом не выдержал, встал, шагнул к двери — и замер, махнув рукой. — И как вот тут… Правильно, неправильно… Да пропади все пропадом! Иди к ней! — отец нацелил на Игоря указательный палец. — Что хочешь, говори, но… — он еще раз махнул рукой — и сердито стукнул дверью балкона.

Игорь какое-то время смотрел сквозь балконное стекло на фигуру отца — он стоял, опершись на балконные перила и низко опустив голову между широких плеч. А там, за другой стеной плакала женщина, которую он считал своей матерью. Которую любил и уважал — как и положено любить и уважать мать. А она там плачет. Вот он и дождался материнских слез.

Игорь повернулся и пошел в родительскую спальню.

Она сидела на стуле у окна, повернув голову к стеклу. От той пшеничной косы, про которую рассказывал отец, уже давно не осталось и следа — мать коротко стригла волосы. Небольшого роста, светловолосая и голубоглазая, она казалась такой маленькой на фоне своих больших мужчин. А сейчас вообще казалась совсем хрупкой — когда вздрагивали от рыданий плечи.

Вдруг, внезапно, Игоря захлестнула такая… такое…чувство… которому он не мог дать названия. Где-то совсем, кажется, далеко, хлопнула дверь — это отец куда-то ушел. Ну и правильно. Говори, что хочешь. Да, отец прав — это его разговор.

Правильно, неправильно…

Мама, ты думаешь, что я от тебя отвернусь только потому, что это не твое тело дало свою кровь для моего тела?

Он шагнул вперед — и опустился на колени перед стулом. Положил голову на колени и прижался щекой — так, как, наверное, он не раз прижимался к этим коленям в детстве. Игорь вдруг перестал понимать, что ему делать со своим телом — которым он так прекрасно всегда владел. Все — руки, ноги, туловище — казалось огромным, неуклюжим, неповоротливым. И он просто слегка боднул головой колени, обтянутые джинсами.

— Мам… Ну мам…

Громкий всхлип. Рыдания. Небольшие, но сильные руки обхватили его за плечи.

— Ох, Икочка…

Мать плакала. Сын прижимался к ее коленям щекой. Сколько они так пробыли — не знали ни он, ни она.

— Мам… — Игорь потерся щекой о ее колени. — Пойдем на диван плакать. У меня уже ноги затекли.

— А ты тоже плачешь?

— Нет.

— Ты прямо как отец — из него слез не выжмешь.

— Ну должен же я хоть чем-то быть на него похожим.

Сверху раздался всхлип пополам со смешком. Игорь встал, подал матери руку — и они перебрались на диван. Там мама положила руку ему на грудь, голову на плечо, а он крепко обнял ее. И снова они потеряли счет времени.

— Я тебя люблю, мам, — услышал Игорь свой голос. Кажется, он никогда не говорил ей этого. Зачем было произносить слова, обозначающие абсолютно очевидные вещи? Но, наверное, сейчас самое подходящее для этого время. — Ты — моя мать. Другой я не знаю, и другая мне не нужна.

Мама лишь прижалась плотнее.

— Господи, за что мне такое счастье, Игореша…

Он помолчал. А потом все же спросил:

— Мам, а почему вы больше… не завели детей? Кто не хотел? Отец?

— Загиб у меня, сынок, — теперь пришел черед Надежды Георгиевны вздыхать. — Сильный загиб матки. Бесплодная я. Ты — моя единственная радость.

Он снова не нашелся что сказать. Да и надо ли?

— Ну что у тебя? — мама погладила его по груди, слева. — Тут болит?

— Ничего у меня не болит.

— Не болит, да? Но пригорает сердечко, мой хороший?

— Мама… — вздохнул он. — Ну почему ты все время про одно и то же?

— Потому что я мать! И я чувствую, — материнская ладонь прижалась к его груди слева сильнее. — Ты влюбился, мальчик мой.

Теперь пришла очередь Игоря вздохнуть. Но спорить он не стал.

— А что она? Не любит?

Сегодня какой-то день вздохов. И он снова не знает, что ответить.

— Не знаю.

Давай не отпускать друг друга.

А он отпустил. Разжал руку. Оттолкнул.

Рука сама собой сжалась в кулак.

— Не отпустит тебя, не надейся, — негромко проговорила мама. — Что бы между вами не случилось и не случится — тебя это не отпустит.

— Мама… — беспомощно в очередной раз вздохнул Игорь.

Снова хлопнула входная дверь.

— Я купил мороженое! — раздался громкий голос Виталия Федоровича. — И торт.

Они посмотрели друг на друга — и улыбнулись.

— Ну скажи мне хоть, как ее зовут?

— Маргарита.

* * *

Он остался ночевать у родителей. Вечером образумил, как успел, отцову больную поясницу — бич всех, кто проводит ежедневно часы в операционной — и услышал вдруг неловкие слова благодарности. А на следующий день пришлось рано вставать — нарисовался внеплановый пациент, который просил срочно его принять: сорвал спину и лежит, разогнуться не может.

Игоря с утра накормили кашей, напоили кофе и отпустили с миром. Он по очереди обнял родителей. Не потому, что так правильно и нормально. А потому, что хотел обнять. И показать. Как сильно он их любит.

* * *

Игорь был уверен, что не будет думать об услышанном и произошедшем в родительском доме. По крайней мере, не сейчас. Сейчас лучше вернуться мыслями в работу. Но вышло ровным счетом наоборот. Он ехал и думал — обо всем. О рассказе отца, о словах матери. О том, что ответил ей.

— Ты в самом деле не хочешь узнать, что с твоей матерью, Игореша?

— Биологической. Нет, мне это неинтересно. Надеюсь, впрочем, что у нее все хорошо.

Игорь сказал чистую правду. Он заглянул себе в душу настолько глубоко, насколько смог, но не нашел там никаких чувств к этой женщине. Ничего. Ни интереса, ни обиды. Больше всего его волновало, чтобы мама ему поверила. Чтобы больше не плакала. Чтобы знала, чувствовала, понимала — что он ее сын. Кажется, она это поняла. Потому что снова принялась за свое излюбленное занятие.

— Игорь, пообещай мне.

— Что?

— Когда вы с Маргаритой помиритесь, вы не будете тянуть с детьми.

— Мама!

— Брак без детей — неправильно и ненормально.

— Какой еще брак?!

— Законный, сын мой, законный. Ты же воспитан правильно. И не будешь морочить девушке голову со всем этим современным бредом про отношения?

— А вот отец мне сегодня совсем другие вещи говорил — про то, что в мире не осталось ничего нормального или ненормального. Границы размылись.

— Не обращай внимания на его старческое ворчание. Я очень хочу внуков, сынок.

— Мама…

Конечно, он прекрасно понимал, что это в чистом виде манипуляция. А, может, и нет. Женщина, лишенная природой возможности иметь своих детей, относится к этому вопросу как-то иначе, чем он, здоровый и циничный лоб. Но это, безусловно, не повод…

Игорь покосился на сиденье. Там лежал, заправленный в шикарные кожаные ножны с тиснением, очередной подарок от отца. Дамасская сталь, цельнометаллическая ручка, в ладони лежит просто как влитой. Для женской руки тяжеловат, хотя Рита, безусловно, оценила бы.

Он думал и думал. Думал, пока ехал. Думал, пока разгибал скрюченную жертву фитнеса. Думал, когда делал закупки в гипермаркете.

Думал, думал, думал. Ни до чего не додумался. Просто факты.

Пустая квартира. На столе сиротливо лежит подарок отца, которым не перед кем похвастать. Постель не просто холодная — ледяная. В ящиках ванной — ванильный гель для душа, пилочка для ногтей и помада. Он взял в руки тюбик, раскрутил, понюхал. Запах приятный. Провел по руке, на коже остался красный след. Игорь повернулся к зеркалу, поднял руку. Мазки красного — на губах, подбородке, щеке. Наверное, как тогда, в вечер их первой встречи. Может быть, это была та же самая помада…

Он смотрел на свое лицо в отражении зеркала — все в алых росчерках. Что бы ты сказал, папа, если бы увидел своего сына с помадой? Что он красит губы?

Не осталось ничего нормального и ненормального, границы размыты.

Игорь уперся руками в края раковины. Тюбик помады, выпущенный из его пальцев, звякнул и скатился к дырке слива. Какое-то время Игорь смотрел на ярко-красный цилиндрик. А потом снова перевел взгляд в зеркало.

Ты впустил женщину в свое сердце. А потом — изгнал ее из своей жизни. Кто ты после этого, Игорь Золотов?

Дурак. Трижды дурак. Ко всему прочему — несчастный. И — одинокий.

Игорь поставил тюбик с помадой рядом со стаканчиком для зубных щеток. Выдвинул ящик, достал ванильный гель для душа — и поставил его рядом со своим. Включил воду и стал смывать с себя помаду. Опытным путем выяснилось, что она какая-то особо стойкая, и никак не хотела оттираться. Остается надеяться, что и ее обладательница тоже обладает подобной стойкостью. И не исчезнет просто так из жизни Игоря, несмотря на все глупости, которые он натворил.

Запах помады преследовал Игоря, даже когда он лег спать. И наутро этот тюбик Игорь положил в карман куртки. Конечно, возвращение забытой помады — это так себе повод для встречи. Но почему-то с помадой в кармане он чувствовал себя увереннее.

* * *

— Эх, до чего ж он расчудесный, Игорь свет Витальевич! Ну золотые руки у мужика, не зря его Голди зовут, — Мамаев с удовольствием потянулся, раскинув руки и прогнувшись в пояснице. — Глянь, старшина, как я теперь могу!

— Ну прям гимнаст! Акробат! — расхохотался Андрей Сергеевич. — Правильный доктор — это большое дело, чего уж. Меня что-то с вами за компанию тоже хондроз стал одолевать. Лех, этот твой доктор какие-то советы тебе давал — для общего употребления?

— А как же! — обрадованно ответил Мамаев. — Для закрепления результата и гибкости в пояснице мне доктор секс прописал! Теперь у Нюси моей есть высокая терапевтическая миссия. Так что вот тебе совет от доктора Золотова: от хондроза лучшее средство — секс!

Тарасов поперхнулся.

— Вообще-то, у меня шейный хондроз…

— Ну, знаешь ли, тут тоже есть варианты! Эй, вообще-то я твой босс, а ну, отпусти руку!

Андрей Сергеевич, смилостивившись, отпустил заломленную Мамаеву руку.

— Ритуль, ты мнение начальства по поводу этого расчудесного Игоря Витальевича разделяешь?

Рита какое-то время молчала, переводя взгляд с Мамаева на Тарасова — и обратно. А потом вдруг упала лицом в согнутые руки — и разрыдалась.

— Рита… Марго… Ритуля… — старые армейские товарищи растерянно переглядывались. Потом Андрей Сергеевич решился прикоснуться к вздрагивающему плечу. — Ритуся, да чего мы такого-то…

Рита только взвыла громче.

— Это все из-за свадьбы переживает, бедненькая… — понимающе вздохнул Алексей.

— Да к черту эту свадьбу, при чем тут она! — Рита вдруг резко подняла голову, нервным движением выдернула бумажный платок из упаковки — и принялась яростно сморкаться. — Простите, пожалуйста, я не…

— Ритуль, это ты нас прости… — Андрей Сергеевич по-отечески огладил ее по плечу. — Ты скажи толком, что мы не так брякнули с Лехой-то? Чтоб больше тебя не расстраивать. Я вот вообще не соображу, чего мы…

Рита выкинула платочек в корзину для мусора, достала еще один, снова применила по назначению. Потом прерывисто вздохнула.

— Не говорите, пожалуйста, при мне про доктора Золотова.

Теперь взгляды, которым обменялись Мамаев и Тарасов, были совершенно ошарашенными.

— Рит, так ты что… — осторожно начал Алексей. — Ты с доктором… это…того…

Ритка кивнула и шумно высморкалась.

— Вот тебе и расчудесный доктор… — вынес окончательный вердикт Андрей Сергеевич. — Только, Леха, что-то я все одно ни хрена не понимаю…

— Пошли в галерею, по дороге объясню.

* * *

Рита лежала в постели, свернувшись в клубок. Только-только показалось, что отболело. Что опустилось внутрь, на глубину души. Появилась надежда, что отболит.

И два черта-сослуживца все взбаламутили! И, оказывается, не отболело. Даже не думало отбаливать. Наоборот, эмоции, первые, горькие, колючие — улеглись. И явилась во всей красе правда. Это ты, Рита все всерьез воспринимала. А он… Нет, дело, конечно, не в гипотетическом законном браке. Хотя, может, в конечном итоге, и в нем тоже — да только какая теперь разница.

Игорь сказал, что жениться на ней не собирается. Но ударило не это. А то, что… Рита долго пыталась понять, что именно стало причиной таких слов. Он в самом деле настолько приревновал к Роме, что не захотел слушать никаких разумных аргументов? В этом варианте была хоть какая-то продуктивность. Говорят, что любви без ревности не бывает. Слабая, но надежда. Теперь же Рите казалось, что эти слова — сказаны специально, и они — чистая правда. Игорю нужен был повод, чтобы от нее отделаться — Забелин приволок этот повод на блюдечке с голубой каемочкой. А Игорь этим поводом воспользовался. Надоело ему. Наигрался в отношения. Поразвлеклись — хватит.

Им с Игорем судьба вынесла слишком разные сроки за то, что они совершили. У него — пятнадцать суток за мелкое хулиганство. Быстренько отбыл срок — и гуляй, Вася. А у Риты — как бы не пожизненное.

Но — нет. Нет! Она переболеет. И обязательно выздоровеет.

Рита обхватила себя руками. Почему-то никак не получается согреться. Она прикрыла глаза и представила, что он вдруг… вдруг, каким-то волшебным образом оказывается рядом. И обнимет сзади, притягивает к своему большому горячему телу. Прижимается губами к основанию шеи.

И молчит. И пусть молчит. Настоящие иллюзии должны быть молчаливыми.

Рита резко, рывком, встала с постели. Достала из шкафа второе одеяло.

Может, и правда, завести кота?

* * *

К концу перового рабочего дня, сиречь понедельника, Игорь точно понял, что неопределенности он больше не вынесет.

Говорить — ему. Делать — тоже ему. И откладывать смысла просто нет. А жить вот так, зная, что совершил ошибку, и ничего не делать для ее исправления — просто невыносимо. И глупо.

Но он еще задержался в кабинете после последнего пациента. Полистал истории болезни, просмотрел запись на неделю, сделал несколько пометок. И, осознав, что только оттягивает неизбежное, резко встал на ноги.