Глава 12

Когда Данияр целует меня, это происходит… нежно.

Не как попытка взять, захватить, доказать. А как просьба. Как вопрос, заданный губами.

Первое прикосновение легкое, неуверенное, будто он проверяет — можно ли. Губы теплые, знакомые, такие родные, что внутри что-то сжимается до боли, до спазма. Я замираю, и мир вокруг сужается до этого прикосновения, до его дыхания, смешанного с моим, до тепла, которое начинает разливаться от точки соприкосновения.

Я позволяю.

Позволяю себе не думать. Не вспоминать офис, ее смех, ее руки на его плечах. Не видеть ее взгляд, полный победного блеска. Не чувствовать ту ненависть, которая жгла изнутри все эти месяцы.

Всего одну ночь. Последнюю. Ночь прощания с тем, что когда-то было самым важным.

Его ладони поднимаются к моему лицу, касаются щек — уверенные, крепкие, но при этом нежные. В них — напряжение, сдерживаемая ярость, желание, отчаяние. Данияр целует так, будто знает — второго шанса не будет. Будто пытается в этот поцелуй вложить все, что не сказал, все, что чувствует, все, за что просит прощения. И я отвечаю. Медленно. Горько. Честно. Мои губы начинают двигаться в ответ, мои руки находят его плечи, цепляются за ткань рубашки, сжимают ее.

Поцелуй углубляется, становится настойчивее, но в нем нет агрессии — только большая, непереносимая нежность, смешанная с горечью. Его язык касается моей губы, просит разрешения, и я открываюсь, позволяя ему войти. Вкус его знаком — кофе, мята, и что-то еще, глубокое, мужское. Я тону в этом вкусе, в этих ощущениях, память тела пробуждается быстрее, чем сознание, и я помню каждое движение, каждый вздох.

Небо над нами огромное, бездонное. Звезды — равнодушные, холодные свидетели. Они видели нас такими же молодыми, полными надежд. Видели, как мы клялись здесь в вечной любви. И вот они видят нас снова — сломанных, израненных, пытающихся склеить осколки того, что разбилось.

Данияр прижимает меня к себе, и я слышу его дыхание — рваное, тяжелое, чувствую, как бьется его сердце где-то под ребрами, быстрее, чем должно. Чувствую, как дрожит его тело. Это не просто страсть. Это не просто желание. Это попытка удержать рушащийся мир руками, телом, губами. Попытка вернуться туда, где мы были счастливы, хотя бы на мгновение.

Его руки скользят вниз, обнимают мою талию, прижимают так близко, что между нами не остается пространства. Я чувствую каждую мышцу, каждое напряжение. Его пальцы впиваются в ткань моего платья, будто боятся, что я исчезну, если он отпустит. Мои руки обвивают его шею, пальцы вплетаются в его короткие волосы — жест, знакомый до боли, от которого у меня перехватывает дыхание.

— Не уходи, — шепчет он в мои волосы, его губы касаются виска, горячие, влажные. — Пожалуйста. Дай нам еще один шанс.

Я закрываю глаза. В них подступают слезы, но я не позволяю им выйти. Вместо этого я целую его в ответ — в уголок рта, в щеку, в скулу, в веко. Целую, как будто прощаясь с каждой частью его лица, которое помню наизусть. И позволяю ему все, что могу позволить — в рамках этой ночи. Его близость, его тепло, его жесткость, в которой столько боли и силы.

Он осторожно укладывает меня на плед, и трава под тканью тихо шелестит. Его тело прикрывает меня, защищает от ночного воздуха, и он снова целует меня — теперь уже в шею, в ключицы, в плечи. Каждое прикосновение — вопрос. Каждое движение — просьба о разрешении. И я даю его — не словами, а вздохами, дрожью, тем, как мое тело отзывается на его.

Мы двигаемся медленно, будто боимся спугнуть хрупкость момента. Одежда становится преградой, и мы помогаем друг другу освободиться от нее — не спеша, с остановками, с новыми поцелуями, с прикосновениями, которые говорят больше слов. Кожа к коже — и мир сужается до этого: до тепла, до дыхания, до биения сердец, которые стучат в унисон, как тогда.

Когда мы соединяемся, это происходит с тихим вздохом — его, моим. Это не буря, не ураган страсти. Это глубокое, горькое погружение в то, что было потеряно. Это близость, в которой столько печали, что она становится почти физической, осязаемой. Но в этой печали есть и нежность — огромная, бесконечная, как небо над нами.

Мы движемся вместе, и каждое движение, каждый вздох — это слово в нашем безмолвном разговоре. Это «прости» и «помню». Это «больно» и «люблю». Это «прощай» и «останься». Мы тонем друг в друге, но где-то глубоко, в самой сердцевине моего существа, я знаю: это не спасение. Это прощание. Красивое, горькое, честное.

Когда все заканчивается, мы лежим рядом, не касаясь друг друга. Молчим. Я смотрю в темноту перед собой, чувствуя, как внутри все опустошено, выжжено, но при этом странно спокойно.

— Ты ведь уйдешь, — говорит он наконец, не меняя позы, глядя на звезды, как будто говоря с ними.

— Да.

Ночь медленно остывает. Воздух становится свежее, с предрассветной сыростью. И вместе с ним остываем мы. Мы лежим и слушаем, как просыпается мир: первые птицы, далекий гул двигателя, шелест травы от утреннего ветерка.

Когда появляются первые признаки рассвета — серая полоса на востоке, он садится и начинает молча собирать вещи. Я смотрю на его спину — широкую, сильную, ту, которую когда-то обнимала с полным доверием, и понимаю, что больше никогда не обниму ее так. Что эта ночь, как и это место, останется где-то позади — красивым, горьким воспоминанием о том, что было, и о том, что могло бы быть, но не случилось.

Мы едем обратно в полной тишине, но теперь эта тишина другая — не напряженная. Город встречает нас первыми огнями, запахом бензина и бетона. Реальность возвращается, твердая и неумолимая.

Ночь на поле закончилась. А вместе с ней закончились и мы.