Глава 10

Такси сворачивает с трассы на знакомую узкую дорогу, и сердце реагирует раньше всего — болезненно сжимается. Здесь всегда пахнет одинаково: пылью, травой, прогретой землей и чем-то неуловимо домашним. Как будто само детство растворено в воздухе.

Дом родителей появляется из-за поворота — аккуратный, светлый, с выкрашенным забором и старой вишней у калитки. Я выросла здесь. Я знаю каждую трещинку в асфальте, каждую ступеньку, каждый скрип половиц внутри. Этот дом всегда был точкой опоры. Местом, где можно выдохнуть.

Отпустив такси, я несколько секунд стою возле дома, собираясь с мыслями, потом беру пакеты с фруктами, свежим хлебом, сыром — мама любит, когда я приезжаю не с пустыми руками, — и захожу в дом.

— Юлечка! — раздается голос еще до того, как я успеваю открыть калитку.

Мама появляется на крыльце — в домашнем платье, с полотенцем на плече. Все такая же — невысокая, аккуратная, с мягкими, но внимательными глазами. Лидия Павловна. Моя мама. Женщина, которая всегда знала, когда мне плохо, даже если я молчала.

— Привет, мам, — улыбаюсь я.

Она спускается ко мне, обнимает крепко, по-настоящему. Я на секунду закрываю глаза, позволяя себе это тепло.

— Проходи, дочка. Папа в огороде, сейчас подойдет.

Во дворе все как всегда: ровные грядки, аккуратные кусты смородины, теплица. Отец никогда не любил сидеть без дела. Спокойный, немногословный, надежный, как сам этот дом.

Мы заходим в дом. Я ставлю пакеты на стол, мама тут же начинает разбирать покупки, комментируя:

— Ой, персики хорошие… А это что? Сыр? Виктор любит такой.

Я сажусь за стол, провожу ладонью по гладкой поверхности — когда-то я делала здесь уроки, рисовала, пила чай с вареньем после школы. В горле снова поднимается ком.

Отец заходит чуть позже. Снимает кепку, вытирает руки полотенцем.

— Привет, Юль, — говорит он и целует меня в висок.

— Привет, пап.

Мы садимся за стол. Мама ставит чайник, достает печенье, нарезает фрукты. Все очень буднично, и от этого внутри становится еще тревожнее.

— Как ты, дочка? — спрашивает мама, наконец садясь напротив. — Ты какая-то… похудевшая.

— Нормально, — отвечаю я автоматически.

Они переглядываются. Они всегда так делают, когда чувствуют, что «нормально» — это неправда.

Я делаю глоток чая, ставлю чашку.

— Мы с Данияром сегодня были в ЗАГСе, — говорю спокойно.

Мама замирает с чашкой в руках. Отец медленно поднимает на меня взгляд.

— Зачем? — осторожно спрашивает он.

— Мы разводимся, — продолжаю я. — В следующий четверг. Хочу, чтобы вы просто знали. И… — делаю паузу, — не задавали лишних вопросов.

Мама ставит чашку. Очень медленно.

— Юля… — начинает она.

— Мам, — перебиваю я мягко, но твердо. — Я все решила.

— Но вы же… — она замолкает, подбирая слова. — Вы столько лет вместе. Он хороший муж. Мы его любим.

— Я знаю, — киваю. — И именно поэтому говорю вам сейчас. Заранее.

Отец откашливается.

— Дочка, — говорит он спокойно, но в голосе слышна тревога, — в жизни бывает разное. Трудные периоды. Но развод — это крайняя мера.

— Для меня — единственно возможная, — отвечаю я.

— Ты уверена? — мама смотрит на меня почти умоляюще.

Я встречаю ее взгляд и не отвожу глаз.

— Да.

Молчание тянется. Я слышу, как тикают часы на стене. Те самые, что висели здесь с моего детства.

— А дальше что? — тихо спрашивает отец. — Что ты будешь делать?

Я выдыхаю.

— Уеду куда-нибудь. Проветрюсь. На работе дают отпуск, а потом я может уволюсь и устроюсь на новом месте.

— Ты поедешь одна? — мама хмурится.

— Да.

Она качает головой.

В этот момент хлопает калитка, и мы все оборачиваемся.

— Я так и знала, что вы здесь, — раздается знакомый голос.

Тетя Лена заходит во двор — в том самом платье, что мы купили вместе с ней, с большой сумкой через плечо. Она окидывает нас взглядом — и сразу все понимает.

Она подходит ко мне и, не говоря ни слова, обнимает. Крепко. Поддерживающе.

И в этот момент я наконец позволяю себе выдохнуть.

— Все будет хорошо, — тихо говорит она мне на ухо.

Я киваю, утыкаясь лбом ей в плечо.

Пусть это неправда. Пусть я в это пока не верю.

Но сейчас мне достаточно, что кто-то рядом просто держит меня.

Данияр приезжает за мной ближе к вечеру, когда солнце уже не режет глаза, а лежит на доме мягко, почти бережно. Я слышу звук мотора еще из комнаты — слишком знакомый, чтобы спутать. Сердце реагирует раньше меня: где-то под ребрами что-то едва заметно вздрагивает и тут же замирает.

— Это Данияр, — говорит мама, хотя в этом нет необходимости.

Я поднимаюсь не сразу и даю себе несколько секунд. Смотрю в окно на двор, на вишню, под которой я когда-то качалась на качелях, на дорожку, по которой он сейчас идет. Все это выглядит слишком правильно. Слишком как раньше, что ли…

Он заходит в дом уверенно, спокойно, как человек, которому здесь рады. И это правда — ему здесь рады.

— Добрый вечер, — говорит он, снимая пиджак. Голос ровный, вежливый, чуть усталый.

— Данияр, — мама улыбается, почти облегченно. — Проходи.

Он протягивает ей цветы — большой, аккуратный букет. Потом еще один — тете Лене, который видимо изначально предназначался мне. Так даже лучше.

Данияр никогда не приезжал к моей маме без цветов. Никогда. Даже когда между нами все было плохо и даже когда мы почти не разговаривали.

Отец жмет ему руку.

— Здравствуй, Данияр, — говорит отец. — Рад видеть.

— И я, — отвечает Данияр искренне.

— Поздравляем тебя с победой на выборах! Мы болели за тебя, Даниярчик!

— Спасибо вам большое, — благодарит он.

Я выхожу из комнаты, и он сразу смотрит на меня. Взгляд цепкий, внимательный. На секунду дольше, чем нужно. Потом кивает:

— Привет.

— Привет, — отвечаю я.

Мы выглядим… нормально. Со стороны — обычная пара, которая приехала к родителям, сейчас посидят, выпьют чай и уедут. Если не знать, что внутри у нас — пустота и обломки.

Мы действительно не задерживаемся. Время уже позднее. Мама предлагает чай, отец — остаться, но Данияр вежливо отказывается. Мы предлагаем тете Лене докинуть ее до города, но она отказывается — говорит, что доберется сама.

— Мы поедем, — говорит он. — Завтра рано вставать.

Я надеваю куртку, беру сумку. Он открывает мне дверь — привычный жест, от которого внутри что-то болезненно щелкает.

Мы выходим во двор, вечер прохладный. Тетя и родители идут за нами — проводить. Я сажусь в машину первой, закрываю дверь. Сижу, глядя прямо перед собой, но все равно вижу, как родители останавливаются у калитки рядом с ним.

Голоса доносятся приглушенно, обрывками.

— Ты поговори с Юлечкой…

— Не отпускай ее так просто…

— Может, она еще одумается…

Я сжимаю пальцы на сумке.

Данияр отвечает спокойно:

— Она все давно решила.

Пауза.

— Я сделал все, что мог.

Он прощается, жмет руку отцу, обнимает маму и тетю Лену. Потом садится в машину.

Мы трогаемся.

Некоторое время едем молча. Я смотрю в окно, на темные поля, на редкие огни. Он ведет машину уверенно, сосредоточенно. Как всегда.

— Что они тебе говорили? — спрашиваю я, не глядя на него.

Он усмехается.

— Говорили, какой я ужасный зять. И как хорошо, что ты со мной наконец разводишься.

Я невольно улыбаюсь. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно.

Но он замечает. Он всегда замечал такие вещи.

Машина едет дальше, и эта короткая, случайная улыбка остается где-то между нами — как напоминание о том, какими мы когда-то были. И какими уже не будем.