= 24 =

*Карина*

Смотрю на широкую мужскую спину, загораживающую дверной проем, а сердце в груди щемит и дыхание перехватывает от нахлынувших эмоций. Мне так хочется подойти и прижаться к нему, спрятаться в его объятиях и почувствовать себя защищенной и уверенной.

Но действительность ледяным ветром выстуживает душу.

— А ты? — спрашиваю у него, — ты настоящий?

Вижу, как под одежной напряглись его мышцы, он словно каменная глыба, замирает, пугая меня своей решительностью. Тихо встаю, делаю несколько шагов в его сторону и останавливаюсь в нерешительности. Между нами, катастрофически малое расстояние, всего лишь один мой робкий шаг, сделай я его и тотчас же уткнусь своим носом ему между лопаток. Сглатываю ком необъяснимой жалости к самой себе, расплывающейся по венам ядовитой отравой и берущий в плен мой разум, затуманивая его и мешая здраво мыслить.

— Ты знал, — срывающимся на хрип голосом задаю мучащий меня вопрос, — ты знал в ту ночь, кто я?

Влад молчит и только его прерывистый вздох без лишних слов дает мне ответ. Горькая усмешка слетает с моих губ. Почему я даже не удивляюсь этому? Наверное, потому, что пословица «яблоко от яблони…» — верна как никогда. Он такой же, как и его отец: бесцеремонный, бескомпромиссный, наглый и самоуверенный, привыкший получать то, что пожелает, а на окружающих ему плевать. Я поняла это слишком поздно, за что и поплатилась растоптанной душой.

— И для чего? Зачем тебе это было нужно тогда? Хотел поглумиться? Подлить масла в огонь, сжирающего меня унижения?

И вновь в ответ глухая тишина, окутывающая меня плотным коконом его безразличия. Почему меня это так задевает, почему в груди словно сквозная дыра с обожжёнными краями и боль невыносимо жжет все еще трепыхающееся сердце?

— Я ненавижу тебя! — кричу от бессилия, потому что мне вдруг накрывает отвратное чувство презрение к самой себе, за то, что посмела мечтать о несбыточном. За то, что вновь поддалась этой слабости, имя которой — Влад Виннер.

А он все так же безмолвен и непоколебим. Бесит! До жути, до крика, до желания стукнуть его и вызвать хотя бы какие-то эмоции.

Не замечаю, как на глазах выступают слезы, а я уже колочу его ладошками по спине и повторяю только одну фразу, шепотом, потому что горло сдавливает колючей проволокой обида и бессилие.

— Ненавижу, ненавижу, ненавижу…

Ладони болят, отбитые о гранит его мышц. Слезы застят глаза, а в ушах гул мешает нормальному восприятию происходящего вокруг. Собственные всхлипы душат меня. От переполняющих меня противоречивых эмоций я захлебываюсь собственным дыханием, теряюсь в мареве накрывшего отчаяния и прихожу в себя от легкой пощечины.

Вздрагиваю, приложив ладонь к щеке, по которой прошлась жесткая, мужская рука. А холодный взгляд серых глаз, затянутых предгрозовой мглой, отрезвляет.

— Полегчало? — в голосе лед и я лишь медленно киваю, не в силах вымолвить более ни слова, — ну вот и хорошо, — губы перекашивает безэмоциональная улыбка, — корми ребенка, собирайся и поехали, — переводит взгляд на свои наручные часы, словно высчитывает допустимый лимит времени, кивает своим мыслям и вновь смотрит на меня все тем же, терпящим ослушания, взглядом.

Нарастающее в комнате напряжение и безмолвный, изначально уже проигранный мною бой, нарушает требовательный детский голосок и топот его маленьких ножек.

— Ням! — тянет меня за руку Васятка.

Крепко зажмуриваюсь, ругая мысленно себя последними словами. Забыть про малыша, погрязнув в обиде и претензиях к тому, кого это даже не тронуло. Не зацепило и оставило полностью равнодушным. Зря распиналась и ладони отбивала.

— Ням, — вновь повторяет сын.

— Да, мой маленький, — подхватываю его на руки и скорым шагом удаляюсь из комнаты, — прости меня, — целую его ароматную макушку и опускаю в детский стульчик, — сейчас позавтракаем.

Достаю с полки пачку с быстрорастворимой детской кашей, овсяной, очень любимой Васяткой. На автомате засыпаю нужное количество смеси, заливаю водой, размешиваю и, словно механическая кукла, присаживаюсь на стул, чтобы покормить ребенка. Сын противиться и забирает ложку, не сопротивляюсь, просто отдаю и откидываюсь на спинку, бессильно выдыхаю.

Надо бы поесть самой, но чувствую, что в меня сейчас и глоток любимого кофе не полезет. Чувствую себя загнанной в угол мышью, которую холеный хозяйский кот, поймав в свои цепкие лапы совсем не собирается съедать. Презренно скалясь, он просто будет с ней играть.

И мне ничего не остается, как только подчиниться его правилам. В противном случае он без зазрения совести выполнит свою угрозу и отберет у меня Васятку. А тест на отцовство вообще развяжет ему руки, позволив вычеркнуть меня из своих планов.

Слышу за спиной еле уловимый звук мужских шагов. Неспешно оборачиваюсь и с удивлением взираю на Влада.

— Взял на себя смелость собрать твой чемодан.