Глава 33

Настоящее время

Он стоит спиной ко мне. Сгорбленный немного, ссутуленный. Только что я сбросила на него огромную каменную плиту, и я вижу, как каждая мышца его дрожит от перенапряжения.

Пальцы зудят от желания прикоснуться, обнять. Разделить эту боль на двоих. Ведь она наша общая, она его и моя. Только я на месте стою, потому что мы давно уже друг другу чужие.

Илья сжимает кулаки. Он опускается на асфальт, на колени, опирается руками о твердую поверхность и свешивает голову. Ему больно, и это разрывает. Я знаю, какого ему сейчас, потому что то же самое проживала все эти семь лет. день ото дня.

— Почему ты не сказала мне?! Когда я пришел к тебе в больницу, ты соврала, — его голос тихий, хриплый. Кажется, будто все силы враз покинули Верха. Теперь передо мной тень от него прежнего.

Я подхожу к нему ближе. Усаживаюсь рядом на асфальт. В глаза его потерянные смотрю.

— Потому что твоя мать угрожала мне. Потому что Марго была беременна от тебя, и у нее, в отличие от меня, ребенок был жив… Потому что я была разбита и сломлена, Илья… и я была в таком состоянии, что поверила этому видео. На нем ведь, действительно, были ты и она.

Он мечет в меня колким взглядом.

— Я не трахался с ней, Вика! Тогда она, правда, оказалась в клубе. Я был пьяным, но я помню все! Я не знаю, что именно на том видео, я не помню уже всего, это было семь лет назад, — он поворачивается ко мне лицом, и сейчас в его глазах плещется океан из боли и гнева.

— Но я бы и пальцем ее не тронул.

Я киваю. Мне хочется успокоить его. Удивительно и парадоксально. Мне все еще не плевать на Илью, и до сих пор его боль — моя боль.

— Справка была поддельная, Марго сделала это специально. Когда я узнала, что ты не с ней, я все поняла. Не знаю, как она оказалась в том клубе, может быть благодаря Птахе?

Илья кривится.

— Нет. Он бы не стал ей помогать. Не Птаха…

Когда он говорит о друге, таким уязвимым становится.

— Мне так жаль… Птаха погиб героем, я знаю, как было больно тебе, — тянусь к нему ладонью и осторожно касаюсь плеча. Он поднимает на меня глаза. В них слезы. И это так страшно, когда такой сильный и непробиваемый, как Верх, сидит и смотрит на тебя затравленным взглядом.

— Ты была с ним, — произносит вдруг, смахивая со злостью влагу с лица. — Там, у дома Заура. Как ты общалась с ним, если он…сделал это с тобой?

— Я не знала. Пока ты не начал кричать и не сказал, что это он был на том видео. Твоя мать сказала, что видео есть, и она покажет его тебе… но я не видела. И я сразу после выписки из больницы уехала с отцом в Москву. Твоя мать дала денег. Я не хотела их брать, но мне было так плохо. Я просто бежала…

Его трясет. Сидит на траве, смотрит куда-то перед собой, руки на коленях. Верховский никогда не умел держать эмоции в себе, и сейчас у него не получается. Вижу, как его кулаки то сжимаются, то разжимаются и уже жалею, что рассказала обо всем. Как бы бед не натворил.

— Он что-то сделал тебе? — цедит сквозь зубы. Голос сиплый, надломленный.

Я не понимаю, о чем он.

— Кто?

— Этот у*бан. Когда ты уехала с ним из дома Заура. Он сделал что-то?

Покачала головой.

— Нет. Это я влепила ему пощечину. Он хотел мне признаться. Приехал тогда за мной, видимо, поговорить хотел…

Верх вдруг вскакивает с земли.

— Сука. Я из него кишки выпотрошу! — Илья тянется к телефону.

Я следую за ним. Понимаю, что он собирается сделать, и страшно становится.

— Илья… — касаюсь его руки. Он замирает, опуская на меня затуманенный яростью взгляд.

— Не надо. Это в прошлом все. Не надо…

Стискивает зубы, кривится. А потом резко притягивает к себе.

И мы молчим. Просто стоим, обнимая друг друга. Две темные фигуры на обочине ночной дороги. Две израненные, сломленные души. Два некогда родных, но теперь таких разных и чужих человека.

Я запах его вдыхаю, ощущаю силу его тела и запоминаю это все. Потому что больше он ничего от меня не узнает. И держать его рядом было бы с моей стороны издевательством. У нас нет будущего, и я не имею права давать ему хоть какую-то надежду на него.

— Я просто не верю, что она это сделала… — рычит Илья, до белых пятен в фалангах впиваясь в мое тело. Он обхватывает мою голову, прижимая к себе. Словно боится, что в любой момент я вырвусь и убегу. И правильно боится. Я ведь так и сделаю.

— Я верю тебе, Вика, но бл*ть, как можно быть такой сукой? Она же моя мать… она моя родная мать!

Я ничего не отвечаю. Просто дышу им. А он еще больше заводится, злится. Будто только сейчас до него доходит смысл всего сказанного мной.

— И почему Никита? Почему она сделала это его руками?!

— Потому что в трах с любым другим ты не поверил бы… а Ник…

Он отстраняется. За скулы меня хватает, всматривается отчаянно в мои глаза. Ей богу, он, словно маленький мальчик, все еще ждет, что я успокою его и скажу, будто все неправда?

— Прости меня… — хриплое, голос дрожит. Мое сердце замирает при виде него такого… Израненного, униженного.

— Малая, прости, что не сберег. Вас не сберег. И тебя и ребенка…, - по лицу моему ладонями водит, а я глаз от него оторвать не могу. И дышать боюсь, потому что знаю, сейчас больно будет.

— Это я виноват. Во всем виноват только я. Я же чувствоаал… но поверил всей этой х*йне…

Зажмуривается, лбом в мой упирается. Разве может быть что-то больней, чем понимание своей вины? Разве может быть что-то хуже для такого, как Верх, чем ощущение собственного бессилия? Чем понимание того, что мог все изменить, но упустил сквозь пальцы. И не исправить ведь ничего уже. Не изменить.

***

Он бросил мою машину прямо на трассе. Сказал, что его помощник заберет ее и поставит на парковку отеля. Верховский отказался отпускать меня, наотрез отказался. Да и надо было быть дурой, чтобы надеяться на его благоразумность.

Всю дорогу он не выпускает моей руки. Стискивает мои пальцы, порой так сильно, что я вздрагиваю. Тогда он бросает на меня виноватый взгляд и подносит руку к губам.

Я знаю, он сломлен. Он разбит, и только что я разрушила всю его жизнь. Я отобрала все, во что он верил. Ведь было намного проще жить, считая меня сукой.

Не знаю, правильно ли я сделала, рассказав ему обо всем. Ничего ведь не изменится, уже поздно. Я завтра улечу, а он останется здесь. Останется мужем Маши. А пока мы наедине, пока мы оба слишком разбиты, чтобы начать снова кусать друг друга до боли, я не свожу глаз с его профиля. Также, как и семь лет назад, сижу и любуюсь красотой мужчины и понимаю, что он чертовски идеален. От мальчишеской красоты ничего не осталось. На ее смену пришла чистая мужская харизма. И она во всем — в короткой щетине на лице, в ямочке на правой стороне щеки, в немного обветренной коже губ, в морщинках у его глаз, в таких же длинных ресницах. Болью в сердце отдает каждое его движение, каждая мимика. Даже вид его ладони, сжимающей мою, заставляет задыхаться от агонии. Оказывается, это было намного легче — ненавидеть его.

Я знаю, что прошлого не вернуть. И уже завтра ничего этого не будет. Ничего не будет. Он все еще верит в другое, но мне так не хочется делать ему больно.

Он останавливает машину у парковки. А я лихорадочно перебираю в голове варианты. Я должна закончить все сейчас. Одним махом содрать пластырь.

— Илья, ты можешь зайти в магазин, купить воды? В отеле жутко невкусная.

Он подает мне руку, и я выхожу из салона. Согласно кивает.

Пока его нет, мне немного легче. Легче отстраниться, легче закрыться от боли и принять это решение. Я поднимаюсь наверх, захожу в номер и закрываю дверь на замок. Уже сейчас знаю, что не открою ее. До утра я останусь в номере совершенно одна.

Спустя десять минут он начинает стучать. Я ухожу в самую дальнюю комнату, я закрываю уши, глуша этот звук. Мое сердце разрывается на части от каждого из них. Душа рвется туда, к двери. И я ненавижу себя и ненавижу эту жизнь, потому что она не оставляет мне ни единого шанса.

— Вика! Открой!

Мой телефон начинает звонить. Снова и снова. И это длится бесконечно долго. Это слишком громко для меня, слишком едко.

Я срываюсь в коридор. Дверь ходуном ходит. На секунду в голове вспыхивает страх, что сейчас приедет полиция.

— Бл*дь! Мелкая, открой! Ты слышишь?!

Его испуганный голос скручивает внутренности в спираль.

Загибаюсь от боли.

— Уходи! — кричу, а сама слезами безмолвными захлебываюсь. Сползаю по стене, прямо на пол.

— Уходи к Маше, Илья! Все в прошлом! Ты должен быть с ней!

Он в ярости. Снова удар в дверь. Сильный, как он руки не разбил?

— Нах*й всю жизнь, слышишь?! Если ты снова сбежишь, мне она не нужна! Вика, открой!

Прикусываю руку, чтобы не рыдать в голос. Он кричит. Он кроет матом, он умоляет.

— Вик… давай же, открой. Просто дай посмотреть на тебя… в последний раз посмотреть, и у*бывай в свою Москву!

Не могу, не могу его слушать. Закрываю глаза и уши. Мне нужно переждать. Просто посидеть здесь, будто меня нет.

— Открой! Открой, Малая! Открой, прошу, — постепенно его крик за дверью сходит на простую речь. Он перестает стучать одновременно с тем, как ложусь на пол и закрываю глаза.

Обессилено дышу. Слышу, как бьется мое сердце везде — в ушах, под кожей, в каждой моей клетке.

Я обещала себе не поддаваться. Обещала, что не позволю этому разрушить себя. Но получилось совсем наоборот — я разрушаюсь без него и всего того, что было между нами.

— Если ты не откроешь… — уже усталым, спокойным голосом. — Я поеду и перестреляю их нах*й. Всех, Вика. Просто бл*ть дай побыть мне с тобой… немного побыть, Ви-и-ик. Разве я не достоин просто посидеть с тобой рядом?

В груди пылающая спираль. Обжигает, давит на сердце.

Тянусь к дверце, замок щелкает. Толкаю дверь. Он сидит на полу у стены напротив. В руках бутылка виски, наполовину пустая. Рядом на полу лежит бутылка воды.

Его глаза впиваются в меня. Он видит меня, но не двигается.

— Иди сюда, — хрипло так, что сердце рвется на куски.

И я иду. Хотя не так. Я буквально врезаюсь в его грудь, я запрыгиваю на него. Словно маленькая девочка, словно все еще прежняя девятнадцатилетняя Вика. Его Малая. А он к себе прижимает крепко.

И меня прорывает. Больше нет сил держать все в себе. Я начинаю плакать. Горько плакать, навзрыд.

— Где? Где ты был тогда, скажи?! Где?! Когда мне холодно и страшно было! Когда он насиловал меня, когда брал то, что принадлежит тебе! Когда так нужен был?! Когда нужно было плечо твое, когда гнали меня, как собаку, из города, где ты был Верховский!!!?! Все это время, пока вы все жили, пока вы все строили свое счастье, я одна была! Я выживала и искала этот гребаный смысл жизни… — хватаюсь за ворот его рубашки, рыдаю. Слезы душат, не дают говорить.

— Тебя не было, когда вокруг враги были, когда силы оставили! И когда стало тихо вокруг, когда меня отпустило, ты появился, Илья… зачем, зачем скажи?!

— Прости — сжимает меня, голос дрожит. — Прости меня, Малая, я бл*ть жить не хочу после того, что узнал! Я долб*еб, только я виноват в этом, я… — он рыдает. Плачет, как маленький мальчик. Плачет навзрыд, во весь голос. Моя боль душит, слезы льются, а я чувствую только дрожь его тела, только то, как громко сердце его бьется, как вылетает из груди.

Он мое лицо сжимает, убирает влажные от слез волосы назад. Искаженное от боли и страха лицо, изуродованный отчаянием взгляд потухших глаз, пальцы его по лицу моему блуждают. Они такие нежные, и я ненавижу его за эту ласку, за то, что не плевать ему, за то, что и ему больно.

— Маленькая моя девочка… Я урою их всех, слышишь?! Я накажу каждую мразь, — рычит, а в глазах пламя яростное загорается.

— Не надо…это не поможет…

Илья кривится. В глаза мои смотрит. Только он есть, только я. И больше никого.

— Столько ночей ты снилась мне… бл*ть, столько дней я искал тебя, как собака поисковая. Я искал тебя везде и отца твоего искал… Но ничего, Вика, все эти годы ни-че-го…

Я хочу обнять его. Хочу, чтобы целовал меня, чтобы был со мной и во мне. Я хочу раствориться в нем. Я хочу, чтобы это было возможно.

Он молчит. Илья поднимается на ноги, вместе со мной, и в номер заходит. Слышу, как дверь закрывается, как он проносит меня вглубь. Мы падаем на кровать, и его губы накрывают мои. Вкус виски и сигарет — это настоящий ад в чистом виде. Я тону в этом аромате, я захлебываюсь своей любовью, своей жаждой им обладать. Его пальцы буквально раздирают мою блузку, и когда они касаются моего живота, все тело дрожит так, словно маленькие разряды тока проносятся по нему. Каждый нерв воспламеняется, по венам жар несется. Выгибаюсь, обхватываю ногами его торс, впиваясь пальцами в его крепкую, изрисованную мышцами спину. Еще чуть-чуть, еще капельку его. Я ведь заслужила.

— Мелкая моя… я так скучал, — он срывает с меня блузку, а спустя секунду на пол летит и лифчик. Он так жадно смотрит на мою грудь, касается ее ладонью и сжимает. Пожалуйста, пусть остановится сам, пусть не делает…

— Иди сюда — хриплый, дрожащий голос, и губы накрывают мой сосок. Пальцы его жалят кожу, запах его заполняет каждую пору, каждую клеточку легких. Я дышу им, я живу им, и если умереть, то только так. В его руках горячих.

Верх нависает надо мной. Его губы покрывают жадными поцелуями мою кожу, запрокидываю голову — вокруг темнота, а у меня перед глазами круги яркие вспыхивают.

Его пальцы касаются моих бедер, он разводит их, а меня шарашит током, когда его палец проводит по ткани трусиков.

— Нет, отпусти. — рычу, пытаясь выбраться из под него. Он шокирован, позволяет мне выпутаться из его рук. Но, спустя секунду, уже приходит в себя.

— Вика, иди сюда, — рычание злое. В районе мотни выпирающий бугор, а в глазах — пламя и дурман. Закрываю глаза, пытаясь в себя прийти. Сбросить это наваждение.

— Уходи, Илья. Убирайся! — кричу на него и злюсь на себя. Хватаю блузку с пола и начинаю лихорадочно ее надевать. Его руки на моих плечах. Он срывает с меня одежду, прижимая к стене.

— Хватит, Вика! Хватит этого дерьма!

— Уходи, — снова слезы в глазах. — Уходи, пожалуйста, к своей жене! Уходи!

Он в ярости. Каждая клетка его тела излучает дикий гнев. Верх наклоняется ко мне.

— Я с тобой хочу быть, слышишь? И если ты думаешь, что я уйду от тебя, ты ошибаешься, Вика. Даже если проклянешь и никогда не посмотришь, я за тобой таскаться буду собакой… — кривится. Снова больно ему, снова глаза воспаленные, дикие.

— пожалуйста, Малая… отпусти это. Я здесь. Сейчас здесь. И я хочу все исправить. Я хочу быть с тобой, маленькая моя. Мне не нужно ничего, если тебя не будет рядом… — целует меня. Лицо мое — глаза, лоб, виски, губы.

Его слова заставляют загибаться в агонии. Я задыхаюсь. Мне нужно отойти от него. Хотя бы на шаг.

— Отпусти, пожалуйста, отпусти, мне плохо… — рыдаю. Отталкиваю его.

Отхожу к окну, пытаюсь дышать.

— Вика, все можно исправить!

— Нельзя! — кричу во все горло. Ненавижу его. Пусть уйдет! — Ничего не исправить, слышишь?

— Да почему?! — взрывается бешеным криком. Схватив со стола лампу, с ревом запускает ее в стену.

— ПОЧЕМУ?!!! — срывается ко мне и в шаге останавливается. Ноздри раздуты, кулаки сжаты — чистое безумие в глазах.

— Потому что у меня ВИЧ!

— Что? — шепотом, глаза огромные. Я так и знала ведь.

— ВИЧ у меня, слышишь! Я больна! Неизлечимо больна!

Кривится.

— Ты врешь!

— Не вру, слышишь?! Не вру! — легкие горят. С горла рвется крик утробный. Я стискиваю волосы, а позади тишина.

— Когда… когда это произошло…

Разворачиваюсь к нему. Меня бесит в нем все! И его реакция тоже бесит!

— Когда он изнасиловал меня! Никита! Он заразил меня… Я в Москву переехала, через полгода решила тебя найти… все надеялась, что есть шанс… Я искала тебя тоже, Илья! А потом мне плохо стало, в больницу пошла. И результат пришел, что я ВИЧ положительна.

Молчит. А я смеюсь горько. И куда вся злость делась?

— Что, испугался? — кричу на него. Продолжает молчать. Тварь! Ненавижу! Ненавижу его!

— Не переживай, я не заразила тебя. Я принимаю лекарства. Плюс ко всему через поцелуи это не передается… — рычу с презрением. Поднимаю его рубашку с пола и швыряю в него.

— А теперь убирайся к своей Маше и живи своей жизнью! Я говорила, что не надо в этом копаться! Я говорила тебе!

Он перехватывает мою руку, сжимает ее.

— Я никуда. Не. Уйду.

— Уходи!

— Ты тупая?! — кричит так, что в ушах звон. — Я сказал — не уйду! И мне пох*й, что у тебя! Дай… дай мне просто все понять! Мне просто нужно пять минут, Вика! Пять гребаных минут!

— А нечего понимать! Я сказала — убирайся! Вон пошел! Пошел вон! — я кричу, горло саднит от криков, от боли. Я бью его без разбору. Я молочу его по спине. Слышу, как за дверью уже кто-то есть, пытается достучаться. А он встает посреди комнаты, словно скала, не сдвигается. Поворачивается ко мне спиной, позволяя колотить его без разбору.

Сука! Почему он это делает?! Почему душу мою выворачивает?!

— Уходи, Илья! Уходи! Ничего не будет — ни семьи, ни детей! Я испорченная, я бракованная, я больная! Уходи!

Вдруг раздается грохот двери. В комнату забегают какие-то люди. Узнаю в них работников гостиницы, пару полицейских. Ни слова не спросив, они буквально налетают на Верха. А я… я не могу больше терпеть тот позор, я не могу больше видеть его, потому что мне больно. Я выбегаю из номера, несусь по коридору, вдыхая полной грудью раскаленный воздух.