Глава 34

Илья

Я ссохшийся скелет. Ни силы, ни мяса не осталось. Одни кости — сухие, старые, не способные меня держать.

Я пытаюсь забить свой череп любым дерьмом, лишь бы не думать, лишь бы получить хоть минуту спокойствия, передышки от этой боли. Я забиваю свой желудок алкоголем, забиваю мозг и легкие куревом — но ни хрена. Яд растворяет меня, поднимая по гортани желчь. Она разливается по телу, я пропитан ей до мозга костей. И от этой горечи никуда не уйти.

Два дня полного п*зд*ца. Двое суток назад она вспорола мне нутро и вытолкала за дверь. Два дня с тех пор, как она улетела, снова улетела от меня.

Закрываю глаза и снова ее взгляд затравленный, в ушах ее крик душу вспарывает, выворачивает нутро. Ненависть ее подпитывает. Дает мне надежду, что она справится. Что без меня справится.

Останавливаюсь у дома. Свет в окнах горит, а вот телефон в руках сдох еще прошлой ночью. Она ищет меня, уверен, что весь город уже на уши подняла. Но мне пох*й. Глубоко пох*й на все. Хуже просто быть уже не может. Я устал врать сам себе. Да и терять больше нечего — я в собственных глазах опустился на самое дно.

Смотрю на высокое здание, на тачку свою, на ладони. Мне все опротивело. Моя жизнь — омерзительное болото из лжи и грязи. Вокруг меня столько притворства, что я и сам чувствую себя замаранным этим дерьмом.

— Маша, явился твой муженек! Целый и невредимый, а ты слезы льешь, — слышу голос матери, триггерит так, что зубы скрежещут. От одного звучания слова «мать» молотком по нервам.

Прохожу в гостиную, пытаюсь сдержаться, чтобы не урыть ее прямо здесь голыми руками. Она появляется передо мной грозовой тучей.

— Илья, что происходит?! Мы с Машей тут места себе не находим! Ты с этой с этой тварью был?

Секунда. Еб*ный взрыв. Дергает в ее сторону, но останавливаюсь в шаге от конца.

— Закрой свой поганый рот! Слышишь?!

Меняется в лице. Стоит и молча открывает-закрывает свой рот.

— Что? Илья, ты как с матерью говоришь?! — в дверях появляется Маша. Выставляю руку вперед, чтобы заткнулась и не вздумала лезть куда не просят.

Мать к этому времени приходит в себя от шока.

— Илья, я не знаю, что она наговорила…

Последние клеммы срывает.

— Это был наш ребенок! — кричу, потому что больно в себе это держать. Потому что второй день слева в груди агонией все сжирает.

— Ты понимаешь, что сделала?! Ты ей жизнь сломала, ты мне бл*ть жизнь сломала!

Пятится от меня. Понимает все, знает. Вижу по глазам ее лживым, что и про ребенка знала, но даже не подумала остановиться. Кто она вообще такая?! Разве может быть такое, чтобы родная мать сущим монстром была?!

— Я хотела как лучше! Я твоя мать! И я всю свою жизнь положила на то, чтобы у тебя все было в порядке! И я не собиралась сидеть сложа руки и смотреть на то, как нищая церковная мышь испортила твое будущее!

Я смотрел на нее и чувствовал себя самым конченым существом. Ведь ненавидеть собственную мать могут только такие, верно? Мать — это что-то святое, что-то, что навсегда. А я был в шаге от того, чтобы плюнуть ей в лицо.

У нее истерика. Слезы текут по лицу, смывая косметику. А мне плевать. Кроме ярости ничего не осталось.

— Она сама виновата во всем! Я просила ее, я ее предупреждала, но она послала меня! Ты бы слышал, как она нагло со мной говорила…

— ЗАТКНИСЬ!

В груди поднимался рев. Меня трясет. Я видел испуг в их лицах, Маша жалась к стене, мать стояла на месте, но в глубине ее бессовестных глаз уже плескался ужас.

Схватил первое, что попалось под руку — это была ее любима ваза, саданул ее в стену, разбивая как собственную душу на мелкие корявые осколки.

— Ты убила моего ребенка! Ты убила своего внука, тварь! И как у тебя совести хватило все эти годы ходить со мной бок о бок и врать мне в глаза?! — я чувствую снова этот гребаный ком поперек горла. Он огромным булыжником застревает там. Мне хочется рыдать. Кричать, биться в истерике как самому конченному слабаку.

— У тебя вообще сердце есть, а?! Ты ходила тут, строила из себя великую заступницу, вы мне мозг сжирали тем, что детей пора иметь! — киваю на Машу. Она молчит, прижимая к груди руки. Глотает безмолвные слезы.

— Ты не имеешь право на внуков! Ты потеряла свое право на сына!

— Не говори так, я не знала, что она беременна была! Сын…

Сделал резкий выпад в ее сторону. Хотел, чтобы ни одного слова не пропустила.

— У тебя больше нет сына. Я больше не хочу тебя видеть. Никогда. И если бы ты не была моей матерью, я бы въ*бал тебе сейчас с большим удовольствием. Ты мразь и заслужила сдохнуть в одиночестве. Что с тобой и будет!

Она начинает хвататься за сердце, оседать аккурат на стул. Чертова театральщина. Меня от нее тошнит.

— Мне плохо, Илья…

— Иди на х*й, актриса гребаная. Я не верю ни одному твоему слову.

Она хватает ртом воздух, Маша подбегает к ней со стаканом воды.

Мне больше незачем здесь быть. Сам воздух в этом доме пропитан тошнотворным запахом лжи.

Хватаю ключи со столешницы.

— Илья! — крик Маши останавливает меня.

— Ты поверил ей, но не поверил собственной матери! — в ее глазах укор, но меня и это ничуть не трогает.

Выскочил во двор. Пикнул сигналкой, когда был у машины.

— Ты к ней?! — возмущенный крик за спиной.

Прикрыл глаза, чувствуя как снова гул нарастает в венах.

— Короче так, дом остается тебе, все что имеем — пополам, все по закону. Клуб — мой, прости, но я его не отдам.

В ее глазах блестят слезы. Она зябко обнимает себя за плечи.

— Нет, Илья. Не уходи, слышишь! Не уходи — срывается на мольбу, плачет.

Я тянусь к дверце машины, но Маша мне в спину вцепляется, будто краб клешнями.

— Не бросай меня, — сползает по ногам на пол. — Пожалуйста, прошу тебя, не бросай. Я ведь не смогу, я ведь сдохну без тебя.

Хватаю ее за предплечья, поднимаю. Стараюсь не думать, потому что это все п*зд*ц как херово.

— Маша, хватит, слышишь?

Она еще больше заходится в плаче.

— Хватит, Маша. Открой глаза. Мы не любим друг друга, я никогда не полюблю тебя, слышишь?

Это больно, но она должна знать правду. Хватит лжи.

— Но я люблю, Илья! Люблю!

— Маш, — опускаюсь рядом с ней, лицо ее ладонями обхватываю. — Маш, прости меня, но так лучше. Прости, что раньше не сделал этого, прости что вообще позволил случится этому браку. Ты прекрасная, умная, добрая, но тебе другой нужен, Маш, не я. Я только разрушать могу, понимаешь? Я сам-то не знаю, как жить, и твою жизнь вконец испорчу.

— Нет, нет — мотает головой, что-то сказать пытается. А мне не нужны ее слова. Прижимаю ее к себе, обнимаю крепко. Я чертов труп. Сдохший и продолжающий ходить по этой земле. Слезы ее льются. Дрожь ее сквозь себя пропускаю, но теперь понимаю точно — так будет лучше. И прежде всего для нее.

— Все хорошо будет, просто нужно разорвать все, нужно начать заново, понимаешь? У тебя все будет: и семья, и дети, и муж любящий, ты только отпусти меня и себя отпусти, слышишь? А когда откроешь широко глаза, увидишь, как прекрасен этот мир, и что все двери для тебя открыты, Маш. Ты любима должна быть, тебя боготворить должны. Ты прекрасная девочка… но ты не моя…

Она плачет. Но я знаю, что не сейчас, потом, спасибо скажет. Когда боль стихнет, когда откроются глаза, она поймет, что так было лучше.

Поднимаюсь на ноги — внутри дикая пустота и слабость. В грудь будто кол вонзили. В машину сажусь и глаза закрываю, опуская голову на руль.

Я м*дак, ничуть не лучше своей мамаши. И сейчас я впервые делаю все правильно. Хватит лжи и притворства. Хватит ошибок и забивания дыр чужими, ненужными чувствами. Пора стать открытым, пора разочароваться во всем, чтобы начать что-то новое и правильное.

***

— Ну и как тебе, понравилось, да? — голос был хриплым, сорванным. В то время как внутри все вибрировало, дрожало от адреналина, гуляющего по крови. Он закрыл лицо, свернувшись на грязном полу в клубок. Такой жалкий кусок никчемности, трясущийся от страха. Не хочет ведь сдыхать, цепляется, бл*ть, за свою гребаную жизнь.

— Не надо, Илья, — рыдает как сучка последняя. Ручонками своими закрывается от меня.

— Не надо? — присел рядом, сжимая в руках биту. — Не надо? — наклонился к нему, едва ли не на распев протягивая. — Так она тоже говорила «не надо», падаль ты больная. Она тоже жить хотела, она замуж за меня хотела, а ты сука что сделал?

Всхлипывает, когда я встряхиваю его за шкварник. Грязный, вонючий ублюдок, кусок гниющей плоти. Он улыбается, оголяя окровавленные зубы.

— Я все семь лет с этим чувством, думаешь, ты напугал меня? Давай, убей меня, Верховский, и сделаешь только лучше. Потому что я за*бался каждый день быть сожранным самим собой. Я за*бался, потому что у меня болит все… ты ведь даже не знаешь, какая это агония-я-я-я…

Я был в шаге от убийства.

— Ты не знаешь, какая это агония — не видеть ее семь долбанных лет, — прорычал сквозь зубы. — Ты не знаешь, как это, когда твоя девочка со слезами на глазах рассказывает про весь ад, который она перенесла! — удар. Он стонет, пытаясь закрыться.

— Ты не наешь, какой это ад, когда ты понимаешь собственную никчемность! — удар.

— Когда мог, но не сделал ничего, потому что жил все это время в кругу ублюдков и мразей! — удар. Он пытается отползти, а я как маньяк следую за ним. Каждый нерв напряжен, взбудоражен.

— Когда самую большую мразь считал своей матерью! Х*й ты что знаешь об агонии, и убивать тебя я не стану!

Выпрямился в полный рост. Покрутил в руках биту. Выбить из него жизнь — это лучший кайф, который я смог бы получить. И внутри меня распирает от этого желания. Но я хочу, чтобы эта крыса сдыхала медленно. Я хочу, чтобы он мучился, чтобы умолял о смерти, а она все не приходила. Швырнул в сторону биту.

Вытянул из кармана шприц. И опустился рядом с ним.

— Сначала я вколю тебе это дерьмо. Ты же, спидозный ублюдок, слишком поздно узнал о своей болячке да? Не лечился, запустил свой ВИЧ…

В его глазах больше не было ничего кроме страха.

— Так вот, теперь еще и наркоманской крысой будешь. Крысой, которую долбит ломка. Каждый день. Вот только наркоты ты не получишь, потому что остаток жизни проведешь за решеткой.

Я делаю выпад к нему, он отскакивает.

— Это было семь лет назад, никто не посадит меня! — с истерикой. Кричит, а сам понимает, что посажу. Зарою на всю катушку.

— Так я и не говорю, что за это, малыш, — с улыбкой наблюдаю за его ползаньем на карачках по грязному полу.

— Верх! — раздается за спиной. Ко мне подходит Заур. Вижу в стороне от него спецназ и Орлова. Нужно остановиться. Иначе я не разорву этот круг.

Киваю полковнику, и тогда его люди окружают ублюдка.

— Идем Верх, достаточно… — хлопает по плечу Зу.

Стараюсь не думать, не сомневаться. Гоню прочь все возможные «если».

Вытягиваю из кармана пачку сигарет, зажимаю одну межу губ. Мы выходим на улицу. Я слышу, как он воет, когда ему ширяют эту дрянь. Затягиваюсь рвано никотином. Руки трясутся, в голове все еще туман.

— Легче стало? — Заур устраивается рядом на капот тачки.

Качаю головой. Внутри все полыхает. Все еще яростью накрывает, будто волнами. И с каждым часом только хуже становится, только хлеще.

— И не станет, — произносит Заур. Обернувшись, встречаюсь с ним взглядом. Зу неспешно затягивается сигаретой, напряженно смотря куда-то впереди себя.

— Я тоже думал, что легче будет, когда сделал самую главную ошибку в своей жизни. В итоге потерял ее, заставил столько кругов ада пройти нас обоих…

Я не знаю всей его истории, но кое-что он рассказывал мне. И судя по тому, что мне известно — Заур с Сами прошли не меньше дерьма, чем мы с Викой.

В этот момент из здания выводят скрученного Никиту, утрамбовывают его в автозак. Орлов направляется к нам.

— Правильно сделал, что не порешал его, — он протягивает мне руку для пожатия.

— Проследи, чтобы встретили его там с почестями.

Полковник ухмыляется.

— Не переживай, отжарят урода как надо. Любители есть… До суда вряд ли дотянет.

Кивнул, докуривая сигарету, выбросил бычок.

— Спасибо, брат.

Орлов кивнул. Они смотрели на меня с жалостью, и это бесило. Но сейчас мне было плевать. Я хотел возмездия, с остальным разберусь позже.

Как только Орлов с бойцами уехал, снова в груди пусто стало. Все это время грел адреналин, предвкушение мести. А теперь — я не знал куда деть себя. Что делать дальше.

— Ты где сейчас обитаешь?

Пожал плечами.

— В клубе.

Зу кивнул.

— Поехали к нам, Сами ужин приготовила.

— Спасибо, брат, но я мимо. В меня сейчас и кусок не влезет, я сам как наркоман при ломке.

Он ничего не ответил. А я благодарен ему был за то, что не отговаривает.

— Я пробил тут по каналам своим. Вот, — он потянулся к задней дверце машины и достал из салона пачку бумаг.

— Что это? — внимательно посмотрел на врученную только что папку.

Заур нахмурился.

— Врачебная тайна…

Я открыл папку, увидел какие-то выписки, анализы.

— Это Викины документы. Она лечится в одной из столичных клиник. Все как надо — антиретровирусная терапия, анализы в норме. У нее ВИЧ, не СПИД. Учитывая то, что она держит свой организм в норме, у вас и ребенок здоровый родится, и она до старости проживет. И ты в безопасности в полной будешь.

Тут же по горлу кислота поднялась. Разъедающая, удушающая.

Швырнул обратно в машину документы, потер устало лицо.

— Ты не понимаешь.

Он выглядел раздраженным.

— Мне плевать, понимаешь? Даже если я сразу же заражусь, даже если через месяц сдохну, мне похер. Я хочу быть с ней.

— Так почему ты не с ней? — спросил абсолютно спокойно.

Я засмеялся. Только смех мой был похож на вой бездомного пса.

— Ты бы видел ее лицо. Она убегала от меня, она так кричала. Ей больно, когда я рядом, понимаешь? Она ненавидит меня. Я не хочу больше делать ей больно…

Он покачал головой.

— Ты идиот, Илья.

Нах*й этот разговор. Иначе сейчас сцепимся волками голодными.

Сорвался к машине. Он схватил за плечо.

— Погоди ты.

Откинул его руку. Заур выставил ладони вперед.

— Слушай, ладно. Уж я то знаю точно, как делать больно любимой и как сломать все до руин. Но даже из разъ*банного города можно построить рай, понимаешь? Плевать, что было. Плевать, что вы имеете сейчас. Самое главное это то, что нужно вам. Ей нужен ты, Илья… Она убегает, знаешь почему? Потому что любит тебя, потому что ты — ее главная боль. Она же похоронила себя, потому что тебе жизнь не хотела портить. Она думает, типа, я больная, а у него все впереди. Она боялась признаться тебе, потому что не хотела быть отвергнутой, понимаешь? Просто езжай к ней и будь с ней рядом. Даже если она против, Илья. Не повторяй моих ошибок, ты ведь знаешь, сколько времени мы с Сами были в разлуке…

— Она не примет меня. Ты ее знаешь. Это ведь все из-за меня случилось. И эта вина — она разъедает кислотой внутренности. Она душит, она бл*ть делает из меня овоща. К вечеру мне настолько х*ево, и я нажираюсь до беспамятства. И только тогда есть небольшая передышка. Но с утра все повторяется вновь. Я не знаю, как в глаза ней смотреть…Это я сделал с ней, понимаешь? Я…

Он поймал мою шею, сжал пальцы, в глаза смотря.

— Ты сделал это с ней. Я согласен. Ты был никчемным идиотом. Я не буду тебя успокаивать, говорить, что тогда, семь лет назад, ты был еще мелким пизд*ком, и это нормально, что у тебя не хватило мозгов решить все правильно. Но сейчас в твоих руках ваша жизнь. Ты можешь и дальше убиваться собственной агонией, корить себя, и в итоге ты даже начнешь получать от того кайф. Поверь, я знаю, о чем говорю. Но есть и другой выбор. Просто будь с ней рядом. Сорвись и поезжай в Москву. Собери свои кости воедино, склей свои разъ*банный мозг и будь с ней. Это единственное, что вам нужно.

Он говорит это и садится в тачку.

— Заур! — окликаю, когда тишину улицы разрывают звуки выхлопной трубы.

Он опускает стекло.

— Спасибо. Я сам бы не вывез.