Глава 21

Данте

Раннее утро радует лишь чистым небом. На улице сыро, слякотно и промозгло. Пахнет скорее осенью, чем весной. Но нас же не сбить с пути!

Надев шорты и жилетку с капюшоном, после разминки встаю в исходное с тяжёлой скакалкой. Прыжки на двух ногах, потом поочерёдно на каждой. Дополнительную нагрузку на мышцы даёт скользкая земля. Стоит чуть расслабиться, можно лечь в грязь.

Спасибо, мне и тут нормально.

Закончив, вешаю скакалку на брусья. Сам подпрыгиваю и цепляюсь рядом, интенсивно подтягиваюсь несколько раз, затем делаю то же самое, но медленно, в статике, пока мышцы не начинает жечь. Снова интенсив. Затем поднимаю ноги, формируя угол девяносто градусов, опускаю. Несколько подходов, скручивания на косые мышцы. Спрыгиваю, восстанавливая дыхание.

Берусь за канаты. Они тяжёлые и мокрые. Встряхиваю, брызги летят во все стороны и неприятно ударяют по разгорячённой коже. Не, на хрен, отменяется. Развешиваю их сушиться, надеясь, что дождя сегодня не будет.

Далее у меня силовая с кувалдой и колесом, немного кружу вокруг боксёрского мешка и заканчиваю сегодняшнюю тренировку короткой пробежкой туда и обратно по нашей дачной улице. Тут тоже мокрая грунтовка, так что мне хватает, чтобы получить нужный заряд и быть в тонусе к вечеру.

Иду в душ. Закрываю глаза и расслабляюсь. Вода стекает по лицу, грудным мышцам в пах. Мысли кружат вокруг Огонька. У нас сегодня что-то вроде первого свидания. Надо приятное ей сделать. Куда-то сводить. Только я подозреваю, что светиться на улицах города нам нельзя. Задачка со звёздочкой: «Окей, Гугл. Куда отвезти девушку в долбанном маленьком городке, чтобы нас никто не увидел?»

Пока ничего дельного в голову не лезет. Не знаю я. Не умею! На свиданиях не был. Дану, что ли, туда водить? Мы трахнулись в день знакомства. Какие на хрен свидания?

Ладно, у меня есть ещё половина дня, подумаю.

Правда, в универе все мысли вынужденно переключаются на учёбу. Сначала семинар, потом контрольная по вышке, и добивает этот парад блиц-опрос по истории. С физры я сваливаю. У меня там автомат.

С распухшей головой еду к своим, но сначала заезжаю в школу к Ромке. Его классная видит меня редко, но очень не любит, потому что я не считаю, что человека надо уважать просто за его профессию. Ей моя позиция не нравится. Хотя я не хамлю и даже не матерюсь. Объясняю ей, что было бы неплохо пресечь попытки остальных детей гнобить моего брата.

— Вы понимаете, Ромыч хоть и маленький, но уже боксёр, — объясняю ей. — Удар ему поставили. Сила в руках есть. Ему, конечно, объясняют, что бить людей можно только на ринге. Но вы же понимаете, что терпение мальчишки не бесконечно? Ударит кого, вам огребать, а я приду его защищать и уже не буду таким вежливым. Поэтому давайте вы как-нибудь донесёте это до родителей маленьких злобных выродков, из которых от безнаказанности вырастают отменные буллеры, а я буду и дальше напоминать брату про то, что бить слабых нехорошо, хоть иногда очень хочется и они этого заслуживают.

— Тимирязев, прекратите так со мной разговаривать. В конце концов, ваш брат действительно иногда… — Ромкина классная поджимает губы, — плохо пахнет, — понижает голос.

— Мне ваш парфюм тоже не заходит. Я же вас не гноблю. В общем, если брата продолжат обижать, я лично дам ему разрешение бить в ответ. До свидания.

— Вся семейка ненормальная, — доносится до меня.

Не спорю. Семейка и правда огонь.

Глянув на часы, заскакиваю в продуктовый, покупаю пацанам печенье, йогурты, немного фруктов, по шоколадке, орехи, курицу беру, макароны, гречку, масло подсолнечное и ещё по мелочи всякого. С полными пакетами захожу в подъезд. Сворачиваю к квартире и легко оказываюсь внутри.

Встречают малые. Забирают у меня продукты и сами прут их на кухню.

Оттуда слышится хриплый голос матери. Прохожу, смотрю на её беременный живот, и мне опять становится тошно. На столе открытая бутылка пива, в пепельнице свежие бычки, и воняет куревом.

— Взяли своё и брысь отсюда, — командую пацанам.

Стащив по йогурту и банану, делают из них пистолетики и с криками: «пиу-пиу» убегают к себе, зная, что старший брат сейчас будет материться. Тут иначе просто нельзя разговаривать. Не понимают.

— Осуждаешь? — спрашивает женщина, когда-то бывшая моей матерью, а сейчас это даже не её тень. Это что-то мне незнакомое, вызывающее злость и отвращение.

Она выглядит старше своих лет. Лицо в морщинах, нет двух передних зубов. Не удивлюсь, если отец выбил. Похудела. Нет, блядь, высохла! Бухло, работа за двоих, вся вот эта жизнь сделала её такой. И не вытаскивается она из неё. Тупо не хочет. Ей так зашибись.

Мне бы пацанов вытащить отсюда и больше никогда не появляться. Каждый раз, приходя сюда, думаю только об этом. На остальное реально давно наплевать.

— Мне похуй, — смотрю ей в глаза. — Вот сейчас окончательно стало. Я думал, ты хоть во время беременности пить не будешь. Но дно пробито.

— Много ты понимаешь! Нельзя совсем бросать. Ребёночку плохо будет, — гладит себя по животу.

— Тебе он зачем? Ребёночек этот. Ты его куда тащить собралась, а?! — ударяю кулаком по столу. Пожелтевшая внутри чашка с налётом неотмытого чая подпрыгивает, а бутылка с пивом содрогается. — Сюда, блядь? В этот свинарник?!

— Не ори на беременную женщину! — она тянется к бутылке с пивом. Успеваю перехватить за горлышко и крепко сжимаю в руке.

Хочется швырнуть об стену, но толку-то? Только вони станет больше. Выброшу потом. Грохаю её донышком об стол. В бутылке образуется тонкий слой пены, но тут же оседает.

— Дай сюда! — требует мать. — Не ты это купил. Я пашу на двух работах и пива выпить не могу?

— Мм, ну да, — жёстко усмехнувшись, толкаю к ней бутылку. — Допивай. Могу водки ещё открыть. Хочешь? По хер же на пацанов, да? Что у Ромыча в школе проблемы, Миха в сад не ходит почти. Родила, бросила, снова родила. Охуенная схема! Дочку вот родишь. Бабла, наверное, дадут. Сколько ещё можно будет бухать, у-у-у… — тяну я.

Она стоит, зло смотрит на меня, но к бутылке не притрагивается.

— Пожрать вот пацанам принёс, — киваю на пакет. — Суп им свари. И если всё-таки родишь, сделай доброе дело.

— Какое ещё? — тянется к пакету, заглядывает в него и снова смотрит на меня.

— Оставь ребёнка в роддоме.

— Что? Да что ты несёшь? Это я… Я тебя воспитывала, кормила, а ты мне такое… — заводится она.

— Там у неё больше шансов на нормальную жизнь. Может, в хорошую семью попадёт, если здоровая, конечно, родится, но раз ты лакаешь, значит, вряд ли. Всё равно оставь. Это будет гуманнее, чем нести её в этот гадюшник. В тебе же осталось хоть что-то человеческое? Или всё пропила?

— Как у тебя язык поворачивается так с матерью говорить? Да ещё и о сестре. Там, — хлопает себя по животу, — твоя сестра!

— Я тебе всё сказал, — хлопаю ладонями по столу. — Пацанов заберут у тебя, пособий не будет. Вот эти бычки жрать будете! — киваю на пепельницу. — От меня ни копейки не получите. И младенца тебе кормить будет не на что, так что сделай, как я говорю.

— Пошёл вон, — выплёвывает женщина, хотя и так я могу назвать её с трудом. — И не приходи сюда больше!

— Тебя забыл спросить, — хмыкнув, разворачиваюсь и ухожу к братьям.

Злой как чёрт! Бесит всё адски!

У меня в башке такие дикие картинки рисуются, когда я представляю, что здесь будет девочка. Она будет расти, сюда будут приходить мужики, бухать…

Мля! Меня передёргивает, но другой реальности для неё я не вижу. Она не родилась ещё, а уже обречена быть несчастной.

— Даня, — маленький Мишка дёргает меня за штанину. — Дань, — куксится он.

— М? — отмерев, поднимаю его на руки. Подкидываю. — Большой уже стал совсем, — нахожу в себе силы улыбнуться. — Чего глаза на мокром месте?

— Просто, — шмыгнув носом, братишка крепко обнимает меня за шею и трётся щекой об ухо. Бессильно смотрю в заляпанное их пальцами окно, глажу Мишку по спине.

— Прекращай, ты же спортсмен, — пытаюсь подбодрить его как умею.

— Не уходи, — тихо просит Миша.

Ромыч подбегает к нам, забирается на табуретку, с неё пересаживается на подоконник и смешно вздыхает, глядя на нашего младшего.

— Всё, — снова шмыгнув, заявляет Мишка, начиная ёрзать. — Пусти.

Рассмеявшись, ставлю его на пол и поправляю футболку. Минутка слабости закончилась. Он вытирает слёзы и гордо поднимает мокрый нос. Треплю его по волосам, проверяю у Ромки уроки и, попрощавшись, еду забирать Амалию. От неё пришло сообщение. Освободилась.

По дороге притормаживаю возле женщины, торгующей цветами прямо возле остановки. Покупаю у неё букет жёлтеньких, с вытянутыми серединками и длинными сочно-зелёными листьями. Понятия не имею, как называются эти цветы. Они выглядят хрупко, прямо как Огонёк. Надеюсь, ей понравится.

Сворачиваю в жилой двор, ближайший к Ледовому. Звоню Ами и объясняю, где я стою. Через пять минут прибегает. Красивая, в белых джинсах и короткой красной курточке в спортивном стиле. Садится ко мне вперёд. Сразу отдаю цветы, а она губы кусает, улыбается и краснеет, опустив взгляд.

Да-да, я помню про «завтра мне будет стыдно».

Осторожно убираю за уши её рыжие пряди. Костяшками медленно провожу по щеке до подбородка и мягко разворачиваю лицом к себе.

— Посмотри на меня, — прошу, поглаживая подушечкой пальца её нежную кожу. Огонёк, взмахнув ресницами, решается посмотреть мне в глаза. — Я очень рад, что ты пришла.

— Я так волновалась, — признаётся она.

— Я тоже, — улыбаюсь ей.

— Ты? — так искренне удивляется, что я только и могу шире растянуть губы в улыбке.

— Ага, — смеюсь, снова поправляя Огоньку волосы, пропуская их между пальцев и закатывая глаза от удовольствия. — Куда поедем?

— Не знаю, — она перехватывает моё запястье пальцами, убирая руку от лица. Соединяет наши ладони и внимательно на них смотрит.

У меня кожа темнее, грубее и забита татухами. Ладонь больше. А Ами маленькая, хрупкая и очень нежная. Ну точно, как цветы, которые я для неё купил.

Куда я лезу? Остановите меня, пока ещё не поздно!

— Тогда поехали ко мне? — предлагаю ей. — Посмотришь, как живут Драконы.