Глава 42

Амалия

Понимаю, почему так смеялся Данте, когда я сказала, что теперь взрослая. А может, слишком долго я жила в режиме страха и тотального контроля, и мой мозг первым делом в панике начинает искать оправдание моему опозданию, но в этот раз так не будет, иначе завтра я могу проснуться замужем за каким-нибудь старым, жирным богатеем ради статуса и фамилии семьи, а собственное счастье и чувства как-нибудь потом, в следующей жизни.

Это пугает меня гораздо сильнее строгой матери и, следуя её примеру, я расправляю плечи, вздёргиваю подбородок, поднимая выше голову, и стараюсь удерживать взгляд на уровне её глаз.

— Мне восемнадцать и…

— Где ты была?! — мать повышает голос, даже не пытаясь меня выслушать. Впрочем, как и всегда.

— Да наверняка со своим оборвышем, — за спиной усмехается младшая сестра. Не слышала, как она выползла из своей комнаты. Решила ударить в спину, значит. — Чемпионка и ничтожество. Так и вижу во всех заголовках, — Ада обходит меня и встаёт рядом с мамой. В её ладони зажат мобильный.

Как я и думала, надолго нашей тайны не хватит. Аделине никогда не стать успешной пианисткой. У неё нет ни грамма терпения. У меня же этот скилл прокачан до максимального уровня. Иначе с той же Олей Василевской мы давно бы друг друга покалечили.

— Заткнись, — шиплю на сестру.

— Про кого она говорит, Амалия? У тебя парень? — у матери глаза в размере увеличиваются в два раза.

Действительно, невероятное событие. Немыслимое! У восемнадцатилетней девушки случились отношения… Позор! Кошмар! Как такое могло произойти? Да ещё и после прямого запрета от Снежной королевы, как называет мою мать Данте.

— Да, мама, — сделав вдох поглубже, сосредотачиваю все свои силы на удержании взгляда хотя бы в районе её лица. — Да, у меня появился парень.

— Смотри, — злорадно улыбнувшись, Аделина тычет маникюром в экран своего телефона, явно показывая маме компромат на меня и Даню.

Снежная королева приобретает свой естественный оттенок — белый. Медь волос и накрашенные в два часа ночи губы вспыхивают яркими огнями в её холодном, чёрством образе. Она выхватывает у Ады телефон и быстро мажет пальцами по экрану, водя то в одну сторону, то в другую, то увеличивая изображение.

— Да ты с ума сошла, Амалия Разумовская, — её голос звенит как снег на крепком морозе. Он «ледяными колючками» врезается мне в кожу, но я упрямо намереваюсь до конца отстаивать своё право на отношения. — Это же, это… — матери всё сложнее удерживать броню. — Животное!

— Не надо так, — прошу её.

— Не надо? — хмыкает. — Ты знаешь, чем занимается по ночам этот зверь?

— Знаю. А откуда знаешь ты? — кидаю в неё своей «колючкой».

На «раз, два, три» мать теряет самообладание и вновь собирает себя в непоколебимую Снежную королеву, которая при любых обстоятельствах держит спину прямо, а эмоции за маской равнодушия и пренебрежения к окружающим.

Пожалуй, я знаю лишь двоих людей, перед которыми она может искренне улыбаться. Это Игорь Александрович Калинин и Эвелина Новак, эталон женщины нашего общества.

Ими она и прикрывается, сообщив мне самое очевидное:

— Ты забыла, с кем мы дружим? Этот зверёныш работает у друга нашей семьи. Ради вашей безопасности я навела о нём справки, — убедительно лжёт она. — За этим ты так рвалась на свою проклятую свободу, Ами? Чтобы уничтожить себя и имя семьи?

Мне нечего ей на это ответить. Она всё равно никогда не поймёт, как душит меня бесконечный контроль. Как я вне стен Ледового дворца превращаюсь в забитую, боящуюся возвращаться домой девчонку. И что толку от медалей, если самые близкие обесценивают всё, что тебе дорого вне спорта. Да и его бы не было, если бы мать не увидела в этом шанс похвастаться перед влиятельными дамами и господами в своём окружении.

— Ты провела ночь у него? — мамины ногти до треска впиваются в корпус мобильного Аделины. — Отвечай немедленно, Амалия! У него?

— Да, — отрицать глупо. — Я люблю его, мам! — мне так хочется покричать, что я повышаю голос. Грудь распирает от невысказанного чувства. Воздух раскалёнными шарами застревает в горле, его приходится проглатывать с особенным усилием.

— Собирайся, — отрезает она мою попытку покричать. — К гинекологу поедем. Я позвоню сейчас.

— Я никуда не поеду, — по щекам текут слёзы. Да и наплевать. Пусть видит, что делает мне больно.

— Я сказала, собирайся, — мать подходит ближе и грубо хватает меня за плечо в попытке развернуть и швырнуть в сторону комнаты. Кажется, на коже останутся синяки, но мне удаётся устоять на ногах. Не зря же столько тренируюсь.

— Нет, — упрямо стою на своём. — Я совершеннолетняя. Без моего согласия никто не смеет проводить подобный осмотр. И в этом нет никакого смысла, — веду плечом, пытаясь скинуть с себя пальцы, впивающиеся в моё тело ещё сильнее. — Ты же всё понимаешь, мам, — грустно улыбаюсь солёными от слёз губами. — Не надо меня унижать. Я всё ещё Разумовская.

— Унижать? — её взгляд темнеет, а ногти вот-вот проткнут кожаную куртку. — Ты сама себя унизила, когда легла под этого безродного монстра. Заляпала грязью фамилию семьи. Ты знаешь, чем твоё животное занимается помимо боёв? М?

— Я больше ничего не хочу слушать, мам, — вновь дёргаю плечом. В этот раз резче, и она всё же убирает руку. Разминает напряжённые пальцы.

— Я сейчас подниму охрану. Тебя силком засунут в машину и отвезут в клинику. Я требую, чтобы у тебя взяли все анализы. Ещё не хватало притащить в дом заразу.

— Мама, хватит.

— А девственность, — хмыкает она, не слушая меня, — сейчас легко восстановить. Ни один мужик не догадается. Собирайся.

Она разворачивается и уходит, небрежным взмахом руки не дав Аделине сказать ни слова. Сестре приходится захлопнуть свой приоткрытый рот, но не выплеснутый яд требует выхода, и она решает высказать всё мне, только я опережаю:

— Полегчало?

— Ты больше не идеальная дочка. Чемпионка с изъяном, — фыркает Ада.

— Через два-три года ты окажешься на моём месте. Не думала об этом?

— Я никогда не окажусь на твоём месте, Ами. Я успешно выйду замуж настоящей девственницей, а не лгуньей, как ты. Родители будут мной гордиться.

— Знаю, как ты этого хочешь, — неожиданно для неё и себя, улыбаюсь младшей сестре. — Чтобы они тобой гордились. Но это не наш случай, поверь. Да и как проявляется эта гордость… Я не знаю, как лучше, Ада. Быть всегда на виду или как ты.

Ухожу в комнату и первым делом звоню Данте. На первом же гудке он берёт трубку и глубокий голос с лёгкой хрипотцой проникает мне в голову, даря ощущение защиты и близости моего Дракона.

Успокаиваю его, вкратце пересказывая разговор с матерью. Про гинеколога молчу. Прошу уехать, пока нервная родительница не дёрнула охрану. Не стоит сейчас усугублять. Завтра я попробую выкроить время для встречи с ним, и мы спокойно поговорим. Знал бы он, как мне хочется снова попросить его: «Забери меня отсюда».

Я даже проговариваю эту мысль, едва шевеля губами, разглядывая себя в отражении оконного стекла:

«Забери меня отсюда, Дракон. Я согласна на жизнь в твоей «пещере». Я научусь добывать нам деньги. Работать. Или найду спонсора. Вдруг дядя Игорь мне не откажет? Надо с ним поговорить. Он вроде вернулся из своей срочной командировки».

— Огонёк, — зовёт Даня. Я слишком надолго замолчала.

— Я здесь. Ты почему не уезжаешь?

— Мне не нравится вся эта ситуация. Давай прекратим игры в прятки, раз нас всё равно рассекретили.

— Не сегодня. Пожалуйста. Мы можем обсудить это завтра?

— Хорошо, если тебе так легче, — поддаётся он, но по голосу отлично чувствуется, что Данте такой расклад не устраивает.

— Мне так легче.

Со слезами на глазах смотрю, как отъезжает его старенькая чёрная БМВ. Даня моргает мне фарами и скрывается из виду.

Шмыгая носом, быстро принимаю душ и переодеваюсь, не кидая платье в стирку. На нём густой запах Дракона и нашей первой близости. Я очень хочу это сохранить, насколько возможно.

Выхожу в коридор. Мать ждёт меня, сложив руки на груди, и надменно смотрит сверху вниз. Мне уже всё равно, пусть берут свои анализы. Она ведь и правда может попросить охрану затолкать меня в машину.

В салоне автомобиля её голос звучит фоном: про нарушение всех выдуманных ею правил, про наказание, про Эвелину и её дочь, не без восхищения, конечно.

Молча смотрю в окно, рисуя на стекле бессмысленные узоры и пытаясь сосредоточиться на своём «хорошо». Мне было очень. С ним. И никакой дискомфорт первого секса не портит этого. Портит мама, от которой опять нет поддержки, лишь раздражение и ледяной пафос.

В половине четвёртого утра меня принимает семейный гинеколог. Всё время зевая и жадно отхлёбывая кофе, вбивает ответы на свои вопросы в электронную медкарту. Мать стоит над душой.

— Выйди, — прошу её, когда меня приглашают на смотровое кресло.

— Нет уж. Без меня ты больше и шагу не сделаешь.

— Ты параноишь, мама. Сходи к психотерапевту.

— Не хами, Амалия Григорьевна Разумовская. Делай, что говорит врач, — отрезает мать.

Я не боюсь ни этого врача, ни этого кресла. Привычка проходить медкомиссию перед допуском на все важные соревнования, сдавать различные анализы, в том числе и на половые заболевания. В этом нет ничего такого, контроль здоровья. Но не тогда, когда за ширмой выстукивает каблуками враждебно настроенная родная мать.

Гинеколог проводит какие-то малоприятные манипуляции, тихо шепнув мне, что мой парень молодец. Глядя в потолок, улыбаюсь. Так приятно, что хоть кто-то хорошо о нём отозвался.

После осмотра мы ещё немного сидим в кабинете, а затем идём в процедурный, где у меня берут кровь в несколько маленьких пробирок.

К машине выходим уже на рассвете, а мне к десяти надо быть в Ледовом. Зевнув, прислоняюсь лбом к стеклу.

— Ты довольна? — тихо спрашиваю у матери.

— Увижу результаты анализов, поговорим. Боже, — она обмахивается ладонью, как веером, — как представлю это чудовище на тебе… Как ты могла, Амалия?! Я не так тебя воспитывала. Не так!

— Да. Твоя личная жизнь разваливается, — едва слышно отвечаю ей, — и ты решила, что я тоже должна быть несчастной.

— Замолчи! — она хлёстко ударяет меня по бедру.

Зашипев, отодвигаюсь от неё подальше. Вжимаюсь в дверь. Да, я нарвалась сейчас сама, предполагая, что её нервы сдадут. Мне хочется, чтобы мать ощутила хотя бы одну треть того смятения и обиды, что сейчас топят меня с головой.

Добравшись до дома, ухожу к себе и в одежде падаю поперёк кровати. Три с половиной часа на сон и не сдохнуть сегодня на тренировке — отличный план на день, ничего не скажешь.

Настроение окончательно умирает, когда за завтраком мать сообщает мне «радостную» новость. Сегодня в Ледовом она весь день проведёт со мной. Роза Марковна тоже, полагаю, будет очень «счастлива», а мне нужно придумать способ, как в обеденный перерыв вырваться на разговор к Данте.