Глава 44

Данте

Пацанов приходится брать с собой. Серый вечно с ними сидеть не может, а у его мамы нет столько здоровья, так что грузить её своими проблемами точно не стоит.

Малые жужжат, как два шмеля и, расправив руки в стороны, несутся наперегонки к бэхе, пока я запираю вагончик.

У них бой в пятницу, с боксёрами из соседнего городка встречаются, а в субботу у Ами бал. Неделя, как всегда, плотно забита событиями. Но самое стрёмное ждёт меня уже послезавтра, и от этого настолько погано, что внутренности так и норовят вывернуться наизнанку.

Сажусь за руль. Мишка подаётся вперёд и пытается обнять меня за шею вместе с подголовником словно напоминая, ради чего я пробил это грёбаное дно. Поймав брата за руку, крепко сжимаю. Он сопит и хохочет.

— Так, сели смирно. Пристегнулись, — командую обоим. — Ром, помоги Мишке.

— Я сам могу, — ворчит тот.

— Ну сам так сам.

Быстро проезжаю через вечерний город. Останавливаюсь возле новенького забора с широкими воротами, за которыми пока не очень активно, но всё же идёт стройка. Пацаны ёрзают от любопытства, шепчутся и липнут к окну. Калинин уже здесь. Тачка его чуть впереди, а во дворе горит один из прожекторов.

Выхожу и открываю дверь пацанам. Глянув на тёмные окна Ами, пропускаю их перед собой.

— Ва-а-ау, — тянут братья, увидев стройматериалы и крупный инструмент, разбросанный то тут, то там.

— Никуда не лезть. Ничего не трогать, — строго предупреждаю малых.

— Ну-у-у, — расстроенно опускают головы.

— Я ещё за это не расплатился, чтобы вы новое ломали, — посмеиваюсь, выискивая взглядом хозяина дома. Но его нигде нет. За Ами ушёл, скорее всего.

Мы с пацанами делаем небольшой обход территории. Заточенный под точные науки мозг сразу находит до чего докопаться. Делаю фотографии, чтобы не забыть, и возвращаюсь к воротам.

Ближе к краю участка дверь. В неё и входят Калинин с моим Огоньком. Сердце ухает вниз от того, насколько она домашняя в розовом спортивном костюме, с простой рыжей косой на плече, без грамма косметики.

Вцепиться, зацеловать, утащить к себе и залюбить, чтобы щёки порозовели.

Потом, наверное, если... До хрена «если»! А пока просто обнимаю и прижимаюсь губами к макушке, глядя поверх неё на деликатно отвернувшегося Калинина. Мои пацаны подходят к нему знакомиться.

— Можно просто дядя Игорь, — отвечает он и всё же косится на меня. В его взгляде вопросов не меньше, чем у меня к нему.

— Оставить было не с кем, — поясняю на всякий случай.

— Я так и понял. Они не мешают, — проводит ладонью по волосам Ромки. Брат уворачивается, а Игорь Саныч только тихо посмеивается, глянув на него. — Рассказывайте, во что вы решили меня втянуть.

Ами разворачивается в моих руках, прижимается спиной и накручивает кончик косы на палец.

— Дядя Игорь, я хочу отделиться от своей семьи, но не смогу этого сделать без вашей помощи, — выпаливает она на одном дыхании.

Огонёк сегодня только так и разговаривает, очень сильно волнуясь.

— Кхм, — прокашливается Калинин, сохраняя на лице маску невозмутимости.

Я чувствую себя мудаком, который не способен дать своей девушке всё необходимое. Чтобы в очередной раз это переварить, отпускаю Амалию и отхожу в сторону. Тру ладонями затылок, подняв взгляд к звёздному небу без единого облака. Меня дёргают за штанину. Мишка. Обеспокоенно заглядывает в глаза, переступая с ноги на ногу.

— Даня, тебе плохо? — суетится братишка.

— Всё нормально, Мих, — взъерошиваю его шевелюру и притягиваю к себе, хлопая по маленькому плечу. — А будет ещё лучше. Пойдём, — подталкиваю его к Ами и Игорю Александровичу.

Огонёк тут же находит мою руку и хватается за пальцы.

— Озадачила ты меня, конечно, — Калинин задумчиво трёт подбородок. — Я изучу вопрос спонсорства. После смогу дать тебе точный ответ. Хорошо?

— Да, — Ами нервно подпрыгивает на месте и приземляется пятками на мои кроссовки. Испуганно оглядывается, но я лишь легко целую её и, обняв за талию, снова прижимаю к себе.

— Пока не за что, я ещё не согласился.

— Но и не отказались, дядя Игорь.

— И то верно, — он задумчиво жуёт нижнюю губу. Жест кажется мне очень знакомым, но в голове столько всего, что пойманная в моменте эмоция быстро ускользает, оставив после себя лишь ещё один вопрос. — Теперь о родителях. Ами, я всё понимаю, мать у тебя очень сложный человек, но она тебя любит и волнуется.

— Нет. Она считает, что я её собственность, — упирается Огонёк.

— Она пытается защитить тебя от возможных ошибок, Амалия. Взрослая жизнь, она знаешь какая сложная? Вон, парень твой знает. А мама волнуется. Небезосновательно.

— То есть это от большой любви она хочет продать меня замуж, если я не пройду на олимпиаду? Или от большой любви она позорит меня на весь Дворец своим надзором? Или, может, гулять по этой причине не отпускает? И учиться не даёт там, где я хочу. Или... — голос моей девочки дрожит от обиды и несправедливости. Утыкаюсь губами в мягкие волосы, стараясь укутать её, укрыть собой, чтобы перестала дрожать.

— Почему я не знаю про замужество? — склонившись, ревниво хриплю ей на ухо.

Нам же, млять, только этого сейчас не хватает!

— Потому что я туда не пойду, — Огонёк звенит от перенапряжения, как серебряный колокольчик. Её слова эхом разносятся по участку и возвращаются к нам.

— Чёрт… — вздыхает Калинин. — Узнаю руку Эвелины, — хмыкает он, а меня передёргивает. В желудке случается бунт, тошнота волнами подкатывает к горлу, будто я уже засунул свой язык в рот этой престарелой хищнице.

— С-х-х, — тихо шипит Ами, — Дан…

— Прости, — выдыхаю, пытаясь расслабиться, и разжимаю пальцы, впившиеся в кожу Огоньку через слои одежды.

— Ладно, в любом случае пороть горячку нельзя, — мою эмоциональную бурю дополнительно гасит прохладный тон Калинина. — Ничего хорошего из этого не выйдет, а вот проблем можно получить гораздо больше. Ты поняла меня?

Ами тихо всхлипывает. Разворачивается и трётся щекой о мою футболку.

— Ну всё, не плачь, — теряется Игорь Александрович. — Попробуем разобраться. Дан, успокой девочку, я провожу её домой, и мы с тобой пообщаемся.

Он забирает моих пацанов и попадает под обстрел из вопросов:

«А это что?»

«А это зачем?»

«А как эта штука работает?»

«Можно включить?»

Ами тихо плачет, обвив меня руками. Поднимаю её лицо выше и собираю губами слёзы, зацеловывая каждый доступный мне сантиметр. Ищу слова, которые смогут её успокоить, но меня самого страшно штормит. Даже хорошо, что завтра бой. На ринге я дам этому шторму выход, и мне за это ничего не будет. Наоборот. Подниму денег. Их надо много. Очень-очень много!

— Не хочу туда возвращаться, — шмыгнув носом, рвано выдыхает Огонёк.

— Прости, — крепко зажмуриваюсь.

— За что? — не понимает она.

— За то, что вломился в твою жизнь без возможности дать всё, чего ты заслуживаешь.

— А я разве жила до встречи с тобой, Дань? Я не жила, я лишь делала, что от меня хотят. Мои желания никого кроме тебя никогда не волновали. Только тебе нужна просто я. Без имени, связей, семьи…

— Необходима.

Её глаза ещё блестят в свете прожектора, но она больше не плачет.

— Я буду ждать тебя на балу. Будь осторожен завтра, пожалуйста, — облизнув пересохшие губы, просит мой Огонёк. И в этот раз в её словах не только отчаяние, но я снова ни хрена не могу уловить. Кроет. — Ты мне очень нужен, Дань.

— Правда? — нервно колотящееся сердце замирает и делает резкий рывок вверх, к горлу, зная, что рёбра ему не пробить, а здесь есть шанс вырваться и упасть к её ногам. Я окончательно, безвозвратно и навсегда люблю эту девочку.

— Ребят, — к нам возвращается Калинин, — мне ехать надо. Дан, извини, знаю, что обещал. Никак мы с тобой не состыкуемся.

— Проблемы?

— Решаемо, но нервно, — отмахивается он. — Мы обязательно поговорим. Я держу слово.

— Хорошо. Завтра, скорее всего, смогу внести второй платёж.

— Придержи пока. Мне есть, что тебе сказать. Деньги будут только мешать. С ними разберёмся позже.

Калинин даёт нам ещё минуту попрощаться, а потом сам отводит Ами домой. А я отправляю парней в тачку. Хотя бы один вопрос мы сегодня озвучили, уже неплохо.

Мальчишки по очереди зевают. Мишка трёт глаза.

— Сейчас поедем, парни. Пара минут ещё.

Дожидаюсь, когда Игорь Саныч вернётся. Оглянувшись на дом Разумовских, он сразу подходит ко мне.

— Не нарывайся, окей? Они тебя раскатают своими возможностями, Дан.

— Почему? — я всё же задаю ему вопрос, который не даёт мне покоя с нашей первой встречи. — Почему вы мне помогаете? Одним словом, глядя в глаза.

— Искупление, — спокойно отвечает Калинин. — Я тоже кое-кому здорово задолжал. Пришло время платить по счетам. Извини, Дан. Мне действительно надо ехать. Остальное обсудим чуть позже.

— Как скажете, — только легче мне не становится.

Везу пацанов домой, разбирая в голове десятки генерирующихся вопросов.

Паркуюсь в разгромленном дворе. Открываю вагончик и по одному перетаскиваю уснувших мальчишек на кровать. Укрываю их одеялом, вновь усмехаясь тому, что родители про них больше не вспоминают, а я там не появляюсь. Но здесь у нас вон какая дичь постоянно получается. Никакого режима. Всё окончательно сбилось. Хорошо хоть в школе у Ромыча после последнего конфликта стихло. Он говорит, тот мальчишка просит мать отвести и его на бокс, но она не разрешает. Дура. Пацан у неё мужиком вырасти пытается, не даёт.

Ложусь на пол, втыкаюсь взглядом в потолок и думаю о словах Калинина.

«Искупление»

Хоть примерно прикидывая, как я могу быть связан с его личным, и ничего. Ни единого варианта.

Закрываю глаза, беру под контроль дыхание, чтобы уснуть. Снится мне всякая ересь про нас с Игорем Санычем, момент, когда руку сломал его охраннику, а потом Миха начинает метаться по койке и хныкать. Будит Ромку. Приходится вставать и забирать малого к себе. Под утро он сам уходит обратно на кровать. Но я уже не могу спать. На шее нервно пульсирует вена, начиная обратный отсчёт до моей встречи с Эвелиной.