Глава 48

Амалия

Время замедляется, звуки исчезают, боль пронзает каждую клетку моего тела. Я поднимаю взгляд на трибуну. Часто моргаю, чтобы сквозь слёзы разглядеть Данте. Жестокого, хладнокровного бойца без правил с грозовыми тучами в глазах, с расплавленным свинцом, со штормом, бушующим в нашей с ним крохотной вселенной. Только что взорванной, уничтоженной, разлетевшейся на миллиарды частиц. Я сгораю заживо, глядя в эти глаза. Они снова размываются, а я… Я превращаюсь в пепел. Лёгкие рвёт на куски, а сердце вот-вот лопнет. Оно уже в трещинах. Кривых, уродливых, кровоточащих, будто этот жизненно важный орган рвали клыки разъярённого хищника.

Я дрожу и стучу зубами, словно наступила босыми ногами на высоковольтный провод, оказавшийся в воде. И волоски по всему телу дыбом. И дышать всё ещё не получается.

— Ма-ма, — беззвучно шевелю губами. Голос садится, его будто тоже забрали, выкачали, заблокировали, сожгли. — Мам, он не мог, — повторяю я. — Мамочка, — качаю головой. — Это же конец, мам. Конец нас с ним. Я так люблю его, мам. Я люблю его, ты слышишь?! — хватаю её за грудки и встряхиваю. — Не будь такой жесткой. Я же твоя дочь. Скажи мне, что это всё неправда. Как я буду дышать без него, мам? Он же стал моими крыльями. Он стал моим щитом. Я с ним жить начала, ма-ма! Ну скажи же что-нибудь! — трясу её, как тряпичную куклу.

А Дракон превращается в одно чёрное пятно. Страшное, смазанное. Рвётся к нам, но его не пропускает охрана моей семьи. Там какая-то потасовка. Кто-то вскрикивает, кто-то падает.

— Что ж вы делаете? Ами? — Роза Марковна становится новым размытым пятном. Узнаю её по голосу, запаху духов. — Я снимаю тебя с выступления, — заключает она.

— Нет! — резко впиваюсь ей в руку.

— Не тебе это решать, Разумовская. Я тебя в таком состоянии на лёд под пистолетом не выпущу.

А там как раз меня объявляют, и остатки своего сердца хочется вколотить в лёд. Может, так я смогу сохранить хотя бы часть себя.

— Я так хотела, чтобы меня любили, — признаюсь, глядя маме в глаза. — Но всё, что у меня есть — вот эта коробка размером тридцать на шестьдесят метров и трек, который сейчас заиграет. Надеюсь, теперь ты довольна, мам. Домашняя зверушка снова в клетке и никому не нужна.

— Огонёк, — Дракон не кричит, но я его слышу даже сквозь гул голосов с трибун.

Его хриплый голос живёт внутри меня, и сейчас от этого тоже больно. Я не знаю, как его из себя вытащить. Он царапает рёбра и превращает в месиво мои внутренности. Но я всё ещё стою! Я, чёрт возьми, не сдамся!

Всем ясно?!

Конечно нет. Один смотрит на меня с чувством вины и страхом. Другая с превосходством. Отец не пришёл, а мама… На её лице как всегда непроницаемая маска. И только Диля неожиданно плачет вместе со мной, пробираясь со своего места к нам, но уже поздно, мне пора…

Роза Марковна не успевает дойти до организаторов. Я разворачиваюсь и, едва что-то видя перед собой, ступаю на лёд.

— Не надо, Ами! — ревёт Дракон. Оглядываюсь. Его снова пытаются держать. Наши взгляды сталкиваются, он застывает, и мне хватает этого мгновенья, чтобы оказаться в своей стихии.

С трибун радостно кричат. Я раскатываюсь в тени, подальше от прожекторов и плачу, потому что всё должно было быть не так. Мы бы сбежали с ним после бала в уютную «пещеру» и нас окутало бы другим огнём, ласковым, тёплым. Данте жадно хрипел бы мне, что никогда не отпустит, а я… я бы наивно верила, что любит.

Ужасный поцелуй, сломавший всё, так и стоит перед глазами. Ладонями вытираю слёзы. Кто-то из зрителей видит. Мне кидают цветы и плюшевую игрушку. Затем ещё одну, и ещё. Люди поддерживают, аплодируют, а Роза Марковна прямо сейчас будет меня убивать за самовольный выход.

Она сжимает зубы, закрывает глаза, встав прямо передо мной.

— Ты сильная, — коснувшись подбородка, требует, чтобы я смотрела только на неё. — Сильная и талантливая. У тебя лучшая программа сегодня. Если вышла сюда, докажи всем и себе то, что решила доказать. Поняла меня? Ты. Меня. Поняла? — проговаривает она.

— Да, — тихо отвечаю, стараясь не отводить взгляд.

— Я с тобой. Я в тебя верю. Но ты должна верить в себя ещё сильнее. Давай, — она быстро и крепко меня обнимает. — У тебя всё получится, Ами, — шепчет мне на ухо и уходит.

Ребята уже собрали со льда всё, что набросали зрители. И снова смахнув слёзы, я выкатываюсь в центр, в круг света. Выдыхаю и, как пепел по ветру, «разлетаюсь» по льду под трогательную музыку. Мне всё так же невыносимо больно. Я всё так же не могу дышать, слёзы безостановочно текут, стирая все изображения перед глазами, оставляя мне лишь шуршание льда и ощущение потоков воздуха, обнимающих меня как родную.

Первый прыжок простой. Два оборота. Я его не замечаю, уходя в плавные перекаты и танец. Прокат в вертикальном шпагате, выход в ласточку, раскинутые в стороны руки, и я лечу… А в груди жжёт, и так хочется кричать. Но ещё больше хочется оказаться в сильных руках Данте. Уткнуться ему в грудь и слушать, что всё случившееся — ерунда, мне приснилось. Глупый, страшный сон, а не реальное предательство. И на втором прыжке в три оборота я первый раз ошибаюсь. Льда не видно, всё в тумане слёз, но я же сильная, я докажу. Я смогу.

Каскад из двойных, чтобы не рисковать. Не так красиво, зато безопасно. А дальше нельзя запороть. Мелодия располагает парить на льду, словно в небе. Разбитое сердце захлёбывается, барахлит, то и дело намереваясь остановиться.

Я так люблю тебя, Даня. За что ты так со мной? Я думала, у нас настоящее!

Стоп! Нет! Сейчас нельзя!

Вдох, выдох. Взгляд на трибуны. Он всё ещё здесь. Смотрит. Мне кажется, что не дышит. И я не дышу. Как без него дышать? Я же теперь не умею.

Гулко сглотнув, разгоняюсь и захожу на свой фирменный четверной. Толчок. Группировка. Один оборот, второй, и я уже понимаю, что всё идёт не так, но тело движется по инерции, его не остановить.

Перед глазами чёрные точки.

Секунда…

Боль…

Трясу головой. Я как-то умудрилась приложиться ею об лёд, но осталась в сознании. Просто неприятно. Наверное, у меня шок. Растерянно смотрю, как ко мне бегут медики вместе с тренером. Все звуки как из бочки, но этот спецэффект быстро проходит.

— Всё будет хорошо, — проговаривает Роза Марковна. — Ты молодец. Всё сделала красиво.

Ко мне возвращаются ощущения, а вместе с ними приходит осознание случившегося.

Травма.

— Тихо, тихо, — Таль гладит меня по волосам, пока врачи перекладывают на носилки, а зрители поддерживают громкими аплодисментами. Они и упрямство сегодня были моей единственной движущей силой, но этого оказалось недостаточно. Без Дракона всё рухнуло.

Нет! Это из-за него всё рухнуло! Я ему поверила! Я в него влюбилась!

— Ами. Огонёк, — в его голосе так много тревоги.

Как он оказался рядом? Где чёртова охрана, когда она так нужна? Я не хочу его видеть. Пусть валит к своей Эвелине и сосётся с ней по углам! А я ненавижу. Ненавижу его… всех… как они меня.

— Это ты виноват! Ненавижу! — кричу на Данте, задыхаясь от боли в ноге и сердце.

Это же конец моей спортивной карьеры, чувств к этому подонку. Я не могу сейчас думать о нём иначе. Вообще нельзя было думать о нём! Ни секунды! Нельзя было с ним связываться. Как же мама была права! Она предупреждала, а я…

Я такая дура!

— Я с вами в больницу, — Дану наплевать на мои слова.

Лжец и эгоист! Он просто получил то, что хотел. Любовь и тело наивной девочки, вырвавшейся из клетки и попавшей в лапы хищника.

— Нет! — отталкиваю его руку, коснувшуюся моей. Она такая горячая. Мне кажется, будут ожоги.

— Я тебя не спрашиваю, Ами, — Данте упрямо идёт рядом с носилками по коридору. — Ты моя, слышишь? И я собираюсь быть рядом до конца твоих дней, даже если ты меня ненавидишь.

— Уходи, — отворачиваюсь от него.

— И не подумаю.

— Мама позовёт охрану.

— Боюсь, охрану вам придётся менять. Эта вышла из строя.

«Почему его не забрали в полицию за драку?» — в агонизирующем мозгу появляются странные мысли. Сейчас я бы хотела, чтобы забрали. Пусть уйдёт. Я бы сама, но теперь не могу. На ногу смотреть страшно. Мне что-то вкололи, я как пьяная, но в сознании. Просто «плаваю».

— Ты уничтожил меня, Дракон, — хрипло говорю ему. — Ненавижу тебя, — глотаю слёзы, чтобы не видел, но это невозможно, их слишком много. У меня щека, шея, ухо, всё мокрое.

— Я всегда буду рядом, Огонёк, — его горячее дыхание касается моего виска и исчезает вместе с запахом, голосом, иррациональным в нашей ситуации ощущением защиты.

Вот и всё. Я снова «голая» и одинокая. Даже льда не осталось. Всё забрали.