Глава 50

Амалия

В палате полумрак. Уличное освещение рассеивается по полу и стенам, образуя жуткие тени, а мне так хочется темноты. Глухой, чёрной. Чтобы спрятаться в ней от той боли, которую не заблокировать ни одним лекарством.

Врачи что-то делали со мной под наркозом. Никто не говорит. Наверное, мать запретила. Только зачем? Какой теперь в этом смысл? Она ведь даже не зашла ко мне ни разу. Я только слышала в коридоре её ледяной голос с повелительными полутонами. Мне телефон и наушники принесла медсестра.

Сегодня я бы и без наркоза ничего не почувствовала. Моя боль в покалеченной ноге кажется фантомной. Настоящая внутри. Она ломает мои кости по одной и перекручивает мышцы без остановки. Медленно затягивает их в узлы, отпускает и начинает по новой.

Я не понимаю, от чего выть хочется больше. От того, что сегодня не я сломалась на льду, а годы работы, все мои мечты за считанные секунды превратились в пыль. Или от того, что тот, кем я дышала, так жестоко предал.

Мне так больно его ненавидеть, что хочется закричать во всё горло, но его противно дерёт от трубки, через которую поступал наркоз, и я даже закричать не могу. Да и кому нужен мой крик. Я должна быть сильной. Только опять же, для кого теперь?

Как последняя мазохистка, яростно жму немеющим пальцем на «плэй» и слушаю его убитый, хриплый голос:

«Я здесь, Огонёк. Рядом, как обещал.»

Здесь…

Может, мне поэтому так больно? От того, что я ощущаю его присутствие?

Зажмуриваюсь, пережидая, когда очередная порция бесполезных солёных капель скатится по вискам на подушку, и включаю его голосовое снова, снова и снова.

У меня не просмотренные сообщения от Дили. Наверняка она хочет поддержать. Но мне сейчас слишком плохо, чтобы я была способна принять это. Мне, наверное, просто хочется себя добить и умереть здесь. Действительно превратиться в пепел и улететь подальше от всех этих злых людей, которые меня не любят.

Голос Дракона в моих наушниках звучит как рёв раненого зверя. Тихий, ударяющий сразу в сердце, которое он же и растерзал.

— Уходи, уходи, уходи, — беззвучно умоляю я, снова нажимая на «плэй».

Почему так плохо без него? Разве ненависть к человеку не должна блокировать все остальные чувства? Почему мне всё ещё невыносимо хочется, чтобы он оказался рядом? Лёг на эту кровать, укрыл меня своими сильными руками. Это ведь должно пройти, правда?

Но мне никто не ответит. Всем наплевать на мои чувства. На разбитое сердце. Моё падение наверняка уже крутят по всем пабликам и каналам. Обсуждают, осуждают, сочувствуют или радуются. Уже всё равно. Я теперь вне игры.

Дышу, просто дышу. Вдох-выдох, вдох-выдох. Громко всхлипываю и, уронив телефон на грудь, крепко зажимаю рот ладонью. Вовремя. Дверь открывается, впуская в палату ещё больше света и пожилую медсестру.

— Не плачь, — по волосам проходится её ладонь. — Как же тяжело с вами, со спортсменами, — вздыхает она. — Такие вы уязвимые. Тише, детка. Сейчас я сделаю тебе укол, и ты поспишь.

— Подождите! — хватаю женщину за руку. — Вы можете кое-что сделать для меня?

— В туалет хочешь? — она понимающе улыбается.

— Нет. Пожалуйста, посмотрите в окно и скажите мне, там сидит парень? Крупный, с очень короткой стрижкой и татуировками? — которые наверняка невидно в темноте.

— Твой, что ли? — хмыкает медсестра и направляется к окну.

Не мой, как оказалось, но я конечно же молчу.

— Сидит какой-то. На спинку скамейки забрался, бесстыжий, — ворчит она, возвращаясь к моей кровати.

— Не говорите никому, что я спрашивала, — умоляю её.

— Молчу, молчу, — проводит по сомкнутым губам пальцами, изображая закрывающийся замок. — Потерпи, — похлопывает по моей руке, — сейчас укол сделаю.

Она делает мне инъекцию и уходит, плотно закрыв за собой дверь. Веки тяжелеют довольно быстро, и я, наконец, попадаю в ту самую густую темноту, которой так жаждала последние несколько часов. А просыпаюсь в слезах. Волосы, уши, подушка — всё мокрое, и внутри такая пустота, что хочется рухнуть обратно. Я пытаюсь, закрываю глаза, замедляю дыхание, но всё абсолютно бесполезно. Реальность беспощадно вернулась и заполнила палату солнечным светом.

За дверью шумно. Разговоры, шаги. Все мимо. Я не хочу, чтобы ко мне заходили и видели разбитой, побеждённой самыми близкими людьми. Только от меня ничего не зависит. Я могу лишь лежать и встречать посетителей.

Первым приходит врач. Задаёт дурацкие вопросы о том, как я себя чувствую. Больно! Больно я себя чувствую!

— Я встану? — хрипло спрашиваю у доктора, чтобы прекратить думать о Драконе.

— Встанешь, конечно. Не быстро, — предупреждает он.

— А на коньки?

— Ами, давай сначала просто встанем на ногу, хорошо? — он как-то по-доброму, по-отечески трёт мою мокрую от слёз щёку.

— Значит, нет, — грустно усмехаюсь я.

— Прости, девочка, — вздыхает он. — Ты очень неудачно вчера упала.

— Ничего, — крепко сжимаю зубы и выдыхаю сквозь них, прямо как делал Дракон, когда сильно злился. — Зато теперь я свободна.

— Ты про что? — хмурится врач.

— Да так, — веду плечом, — мысли вслух.

Он уходит, а я нервно смеюсь. Ведь правда, меня в семье держал лишь лёд, а теперь я больше не чемпионка и олимпиада мне светит разве что по телевизору, и можно просто уйти. Куда? Не знаю. Но я что-то смогу придумать, пока буду здесь лежать.

От этого должно стать легче. Не становится. Ни на грамм! Грудную клетку снова раздирает невидимыми когтями. И я опять повторяю про себя: «Ненавижу тебя. Предатель. Подонок. Сволочь. Ненавижу», чтобы лучше запомнить.

Мне приносят еду. Отказываюсь. Делаю только несколько глотков сладкого чая. Это так вкусно! Простой чёрный чай с самым вредным на свете сахаром! Реветь только снова начинаю. Дура! А всё потому, что вспоминаю, как Даня кормил меня сладостями и рассказывал всякие умные фишки. И так смотрел…

— Интересно, на неё ты смотрел так же?! — сжимаю руки в кулаки.

Дверь вновь открывается. От напряжения и неожиданности меня едва ли не подбрасывает на кровати. Папа. Такой деловой и красивый. Палата сразу наполняется запахом его дорогого парфюма.

— Привет, — он ставит стул у кровати и берёт меня за руку. — Я вчера не успел к тебе. Попал в пробку.

— Ничего, — выдавливаю из себя улыбку. — Смотреть особо было не на что.

— Мама говорит, ты блистала.

— Ещё бы. Так растянуться на льду надо иметь талант.

— Видишь, я не зря был против этой вашей затеи с олимпиадой. Но всё это к лучшему, Ами. Мы поставим тебя на ноги, и будет так, как планировалось. Закончишь учёбу, поступишь в высшее на заочку и придёшь работать в компанию.

Планировалось ими, конечно же. Моими планами и даже тем, как я себя чувствую, никто не интересуется. Я с папой не спорю. Толку сейчас от этого ноль. Всё равно сделаю по-своему. Чем им теперь меня держать? Не хотят, чтобы я фамилию позорила? Поменяю. Стану какой-нибудь Сидоровой и всё!

— Где мама? — мне просто интересно. Я не горю желанием её видеть.

— Дома. У неё сильно разболелась голова от такого стресса. Она приедет к тебе или вечером, или завтра, — папа всё время поглядывает на часы.

— Поезжай, — спокойно отпускаю родителя.

— Я могу ещё побыть…

— Не надо. Я же вижу, ты торопишься. Со мной всё хорошо. Правда.

— Я всё оплатил, так что…

— Спасибо, — вновь перебиваю его.

— Пока, — он поднимается, быстро целует меня в лоб и уходит.

Но долго побыть одной мне не дают. Не больница, а проходной двор!

Сначала Роза Марковна, после неё Василевская, чем сильно меня удивила. Когда в палату протолкнулась охапка разноцветных надувных шаров, я просто устало закрыла глаза.

— И чего ты тут развалилась? — насмешливый голос Натана становится тем самым первым положительным моментом за день. Почему-то его я оказалась рада видеть больше всего.

— Устала, — рассматриваю яркие шары.

— А! — вспоминает он про них и отпускает. Шурша и ударясь друг о друга, шары поднимаются вверх и прилипают к потолку. — Это от всей команды, — уже серьёзно говорит Павелецкий. — Если в фигурку не вернёшься, я тебя к себе заберу, — он небрежно запускает пальцы в волосы и смешно их взъерошивает.

— Вратарём? — нервно хихикаю, представив, как первая же шайба выносит меня за пределы коробки и выбивает пару передних зубов.

— Ага. Вместо Герыча поставим, а то он чёт косячит в последнее время. Так что нос не вешай, Ами, — подмигивает Нат. — И ты это, обещание своё помнишь?

— Какое? — хмурюсь, глядя, как он поигрывает новым брелоком от спортивной машины.

— Ты меня с хорошей девочкой обещала познакомить. Я ж не отстану, — берёт стул и садится на него верхом.

— Так ты за этим пришёл? — облизываю пересохшие губы.

Натан дотягивается до бутылочки с водой, из которой торчит трубочка, и подаёт мне.

— Естественно! А это, — кивает на шары, — взятка.

— Ты только что сказал, что это подарок от твоей команды, — напоминаю ему, сделав несколько глотков ещё прохладной воды.

— Одно другому не мешает, — важно заявляет Павелецкий.

— А если серьёзно, Нат. Ты почему приехал? Мы ведь не общались толком.

Я правда не понимаю.

— Да так, — он пожимает плечами, — просто. Мы ж эти, как их… — стучит по подбородку, — крещёные льдом. Братья, сёстры и всё такое. Ты не грусти тут. Если что, можешь мне писать. А я тебе музыки какой-нить поскидываю.

— Оля задушит меня подушкой. Я даже сопротивляться не смогу, — хрипло смеюсь.

— Она занята попытками меня вернуть. Думает, что у неё получается. Но это не так. Мне больше неинтересно. Ты только ей не говори, окей? Хочу посмотреть, чем дело закончится.

— Нат, — закатываю глаза.

Этот парень себе не изменяет.

— Мне пора, Ами. Я загляну ещё. И на вот, — он кладёт мне на грудь смятый листок, грубо выдернутый из блокнота или тетради.

И меня опять придавливает бетонной плитой к больничной койке, потому что листок этот хранит тепло совсем другого парня, и запах на нём тот самый, что я вдыхала в себя, обнимая розового плюшевого медведя.

— Я не буду читать, — голос садится до шёпота.

— Твоё право. Я всего лишь почтальон. Увидимся.

Подмигнув мне, Нат сжимает кулак в воздухе и уходит, а я прижимаю к себе записку и снова повторяю:

«Ненавижу тебя! Предатель!»