Глава 52

Данте

— Дан, — в сознание острым лезвием врезается мужской голос. — Данте, подъём. Приехали.

Медленно поворачиваю голову и, щурясь, смотрю на Арса. Вместе с узнаваемостью приходит резкая боль в мышцах.

— Оу, фак! — зажмуриваюсь, чувствуя, как икроножные начинает выворачивать. Руки тоже. Пресс горит. Нормально я сегодня оторвался. Теперь бы встать.

К нам из вагончика выходит Серёга. Арс идёт к нему.

— Поможешь вытащить? — доносится до меня в приоткрытое окно.

— Что случилось?

— Да норм. Перегрузил. Бывает.

Вы охренели там, что ли? Не надо мне помогать. Я сам!

Но «сам» получается с трудом, как раз потому, что ноги капитально сводит теперь ещё и в бёдрах до самой задницы. С очередным стоном позволяю себе повиснуть на Арсе и Сером, чтобы через несколько минут рухнуть на свою импровизированную кровать на полу.

Мишка ворочается у стенки. Ромыч просыпается.

— Дан, ты чего? — пугается братишка.

— Нормально всё. Спи, — подмигиваю ему.

Арс собирает лёд по всей морозилке, тащит мне. Его мало, поэтому даёт задание Серому заморозить воды в бутылках или пакетах, а сам помогает мне удержать лёд на икрах и прессе.

— Никогда так не делай, — усмехаюсь я.

— Пф! Очень ценный урок, — фыркает Арс. — Без тебя знаю. Есть, чем намазаться?

— В аптечке.

— Всех порвал? — Серёга присаживается на край кровати в ногах у пацанов.

— Зверь, — за меня отвечает Арс. — Ты бы видел, чё в зале творилось. Такое ощущение, что у людей массово сорвало крышу…

Парни ещё долго тихо разговаривают, меняя мне компрессы. Меня периодически отключает, но боль выдёргивает обратно, и, глядя в потолок, я думаю о том, как вокруг меня всё теперь странно. Я даже не знаю, что говорить в таких случаях. Это же типа друзья. Настоящие. Помогают.

Арс аккуратно проходит мимо. Находит в аптечке нужную мазь.

— Сори, чувак, — присаживается у меня в ногах на корточки, — когда это делает девочка, оно гораздо приятнее, но тебе придётся потерпеть меня, иначе завтра ты не встанешь.

Знаю. Я и сейчас «деревянный». Закрываю глаза и жду, когда Арс вполне профессионально вотрёт в меня это чудо-средство.

— Спасибо, — хриплю ему, моргая всё реже и медленнее.

— Спи уже, зверюга, я поеду. Нам с тобой завтра ещё тачку твою надо забрать.

— Угу, — бьём по рукам. Серый тоже уходит, но обещает заехать утром за пацанами. Такая вот у нас компания получается. Чисто мужская.

Дотягиваюсь до штанов. Звеня пряжкой ремня и мелочью по карманам, нахожу телефон и подрагивающими пальцами активирую экран. Захожу в нашу переписку с Ами.

«Спокойной ночи, Огонёк» — знаю, что поздно и не ответит, но всё равно отправляю ей наше голосовое. Пусть чувствует, что для меня ничего не изменилось. Она моя, и я рядом. Чуть оклемаюсь сейчас и снова поеду к ней. Надо поговорить.

Внутренние батарейки опять садятся, и я отрубаюсь с мыслями об Ами, но без сновидений. Пустота, чернота, мрак. Всё, к чему я так привык. Не пугает, даже наоборот, вроде как дома. И в какой-то момент в эту темноту вновь прорываются звуки. Такие упрямые и возмущённые, что игнорировать их не получается.

Дверь открывается, по глазам бьёт ярким дневным светом, и в проёме появляется улыбающаяся рожа Серого.

— Очнулся? — друг поправляет лямку фирменного курьерского рюкзака. — Тут к тебе приехали, Ромка фыркает, не пускает. Я его доставил, умчал. Работа.

И в очередной раз за последние сутки сказав непривычное «спасибо», поднимаю свою «деревянную» тушу с пола и ковыляю встречать незванного гостя.

— О, как, — хмыкнув, протягиваю ладонь Игорю Александровичу. — Не ожидал увидеть здесь.

— Иначе мы с тобой никогда не состыкуемся, — он крепко сжимает мою ладонь под суровым взглядом младшего братишки.

— Ещё пара часов, и я бы уехал, — подтверждаю, потрепав Ромку по волосам и притянув к себе.

— Значит, я и правда вовремя. Мне сказали, ты вчера разнёс «Клетку» так, что там всё задымилось, — посмеивается он.

— Преувеличивают. Вы же не об этом хотите поговорить, — мягко разворачиваю Ромыча и подталкиваю к двери.

— Не об этом, — Калинин задумчиво шлёпает ладонями по карманам. Вынимает оттуда пачку сигарет и зажигалку. — Ты не против, если я закурю? Нервничаю.

— Курите, — пожимаю плечами и тут же с тихим стоном прикрываю веки. Боль в мышцах прокатывается через всё тело.

Сквозь ресницы смотрю, как у этого, всегда уравновешенного мужчины руки дрожат ещё сильнее, чем у меня от перенапряжения. Калинин нервно затягивается, наполняя рот дымом, и выпускает в сторону от меня плотное облако. Следом ещё одно, и ещё, пока сигарета в его руках не превращается в тлеющий фильтр. Обжигает губы, тихо ругается и ищет, куда бы выбросить окурок. Развожу руками. Тут даже банки нет. Не курят у нас.

Игорь Саныч удивляет. Гасит окурок о землю и засовывает в карман своих ни хрена не дешёвых брюк, в очередной раз вызывая у меня железобетонное уважение, несмотря на нашу с ним интересную ситуацию с долгами.

— Вот же, — смеётся он. — Не представляешь, сколько я готовился к этому разговору. И всё равно сложно.

— Не представляю, — ухмыльнувшись, осторожно присаживаюсь на крайнюю ступеньку, пока мышцы в ногах опять не скрутило. Двигаюсь, приглашая Калинина сесть рядом.

— Сейчас вернусь.

Он уходит к машине и возвращается ко мне с непроницаемой пластиковой папкой.

— Это один из самых жирных скелетов, Дань, — стучит по ней ладонью. — История четверых друзей детства, которая вылилась в трагедию. Мне до сих пор не верится, что я тебя нашёл. Но давай обо всём по порядку, да?

— Было бы неплохо, — резко ударяю кулаком по двери позади себя. От неё с грохотом отлетает Ромыч. Думал, я не слышу, как он там шуршит, надеясь подслушать.

— Наша история похожа на киношную. — Игорь Саныч отдаёт мне папку. — Не открывай пока. — Кладу её на колени и жду продолжения. — На месте посёлка «Красные зори» был обычный частный сектор. Разнокалиберные дома от маленьких одноэтажных до классических коттеджей. И школа, которую закончила Ами, ещё не была элитным лицеем. Обычная хорошая школа. У меня был лучший друг, Женька Новак. На три года старше, но нам это никак не мешало вместе оказываться на ковре у директора школы, огребать по хребту от моей бабушки и позже заглядываться на девчонок. Женька с детства знал, кем он будет. Его отец уже по тем временам был богатым человеком с очень серьёзными связями. Их семья, кстати, приложила руку к тому, что здесь теперь «Красные зори», но сами они тут почти не жили.

Калинин трёт переносицу и снова закуривает. Я откладываю папку на ступеньки, не без труда поднимаюсь и в вагончике нахожу ему банку с остатками томатного соуса. Споласкиваю, показываю Ромычу кулак, чтобы не лез подслушивать, и возвращаюсь на ступеньки.

— Пепельница, — ставлю банку на землю. Иначе Игорь Саныч набьёт полный карман бычков.

— Благодарю. Я редко курю, — зачем-то оправдывается он. — Чёртовы нервы, — усмехается, делая ещё одну затяжку. — Так вот, дальше. Когда я учился в пятом классе, к нам пришла новенькая девочка. Красивая очень. Длинная медная коса, светлая кожа и прохладный, чуть снисходительный взгляд.

— Снежная королева, — не сложно догадаться.

— Да, Марианна, теперь Разумовская. Тогда фамилия у неё была попроще, а под маской отстранённости и надменности скрывалась настоящая авантюристка. Она легко влилась в нашу мужскую компанию и стала её частью. Мы вместе сбегали с уроков. Один раз даже угнали чей-то велосипед. Ей доставалось за испорченные дорогие костюмы и обувь, за содранные колени. И за дружбу со мной. — Игорь Саныч косится на меня. — Знаешь, почему терпели?

— Новак?

— Да. Потому что кроме меня, был ещё Женька с его крутыми родителями. А у меня бабушка тогда умерла, и я попал в местный интернат вместо детского дома. Хрен знает, как там всё это решалось. Но факт есть факт. До окончания школы я был интернатовским, как и ты.

— Неожиданно, — тру ладонью затылок и тут же роняю руку обратно.

— Эвелина в нашу компанию подтянулась чуть позже Марианны. Она старше всех, но не могла упустить возможности общаться с детьми местной элиты. Там только я выбивался, но меня не гнали из этой компании. Купаться все вместе ходили. Строили планы на будущее. Женька всё говорил, что у нас с ним будет совместное дело. Они с Марианной рассуждали, как круто быть взрослыми и жить без их указки, так, как тебе хочется. Женька делился со мной своей одеждой, таскал вкусности из дома. В интернате, как ты знаешь, не балуют. Вообще, у нас была крутая дружба. Настоящая. Мы помогали друг другу. Задницы прикрывали. И да, когда стали старше, тоже попадали в милицию. Знатно нам потом влетало. Я много учился, подрабатывал, чтобы дотянуться до их уровня и больше никогда не носить вещи с чужого плеча.

— Он помог вам со стартапом?

— Да, помог. Хотя его семья была против. Я Женьке быстро всё вернул и имя себе сделал сам. Но без него было бы гораздо сложнее. Так, мы с тобой ушли чуть вперёд. Важная часть этой истории началась, когда я ещё учился в школе. К выпускному классу мой друг знал, кто станет его женой. Он старательно «влюблялся» в Эвелину, подругу и красивую стерву старше себя. А она… — смеётся Калинин. — Она тоже знала о договорном браке, но это не мешало ей желать меня. У нас десять лет разницы и, выражаясь вашим языком, меня не вставляла как женщина. Рядом было много хорошеньких ровесниц, в том числе Марианна, превратившаяся из огненной хулиганки в утончённую девушку. Вот она мне нравилась. И в нашу четвёрку ворвалась ревность.

— То есть эта сука всегда тащилась от парней помладше? — мотор в груди резко набирает злые обороты, хрипит, захлёбывается, стараясь вырваться из вдруг ставшей тесной грудной клетки.

— Да, была у неё такая слабость, — кривит губы Игорь Александрович. — Женьке было девятнадцать, ей двадцать пять, когда их поженили.

— Жесть, — зажмуриваюсь.

— Ну-у-у, Эвелина всегда была хороша. Этого у неё не отнять. Но да, жесть, — смеётся Калинин. — На их свадьбу мы с Марианной пришли, держась за руки. И нет, у нас ещё не было отношений. И Мари быстро забрали к себе родители, указав мне на моё место в пищевой цепочке. Эвелине хватило, чтобы весь вечер стрелять в меня ревнивыми взглядами. Между ней и Женькой не было любви. Были обязанности и ответственность перед семьями. Но друг хотел хотя бы чего-то похожего на нормальную семью. В двадцать два у него родилась дочка. Я в универе уже учился. Вот тогда и появился стартап, да и помощь с первым высшим образованием. В общем, много чем я ему обязан. В нашем мире, Дан, вообще очень сложно карабкаться в одиночку. Суровая реальность очень быстро приземляет. Но нет ничего невозможного. А мы с тобой снова немного ушли в сторону. Воды не нальёшь? — облизывает пересохшие губы.

Зову Ромку. Он приносит нам бутылку воды и снова скрывается в вагончике. Приоткрываю дверь. Уносится к кровати. Мы с Игорем Санычем смеёмся. Он обливает рубашку. Стряхивает с неё капли и ставит бутылку на землю.

— На какое-то время наше общение с Эвелиной и Марианной сошло практически на нет. От Женьки я знал, что у него с женой не клеится. Они были скорее бизнес-партнёрами, чем семьёй. Даже дочь была своего рода выгодным бизнес-проектом. Всё рассчитывалось на годы вперёд. А ему хотелось тепла, любви, как любому нормальному мужику. И на стороне появилась женщина. У Женьки тогда будто второй мотор в груди появился. Он любил её очень. А скрывал ещё тщательнее, понимая, что Эвелина и их семьи просто растерзают девушку. Она забеременела.

Игорь Саныч разворачивается ко мне и долго смотрит в глаза. Резко выдыхает, вынимает из пачки очередную сигарету и мнёт её, перекатывая между подушечками пальцев. А мне это всё не нравится. Я, сука, мурашками весь покрываюсь! Ледяными! В затылок словно молнией шарашит.

— Нет, — качаю головой, быстро проанализировав весь его рассказ.

— Твои родители очень тебя ждали, Дан. Ты был желанным, любимым ребёнком ещё до своего рождения.

— Это бред!

Я забываю о том, что и где у меня болит. Поднимаюсь со ступенек и нарезаю пару небольших кругов перед вагончиком, заложив на затылок обе ладони, как долбанный заключённый! Останавливаюсь, врастая в землю, и пялюсь на Калинина, будто вижу его впервые в жизни. В его взгляде тонна чувства вины, которое давит на меня бетонной плитой. Чтобы удержаться на ногах, напрягаю мышцы, их тут же сводит, и по телу опять проносится волна острой боли. Скрипнув зубами, проталкиваю слюну в горло и жду продолжения.

— Ты родился на переходе ночи в утро. Через пару часов остался без матери. Когда мы с Женькой ворвались в роддом, там уже был настоящий хаос. Менты допрашивали персонал, пара переволновавшихся женщин ушла рожать. Ребёнок пропал. Просто исчез. Мы искали тебя, Дан. Женька не мог делать это открыто, и пришла моя очередь ему помогать. Но мы тебя не нашли. У него были вопросы по гибели твоей мамы, но и там была вечная, странная муть, будто нам не давали докопаться до правды. Скорее всего, так и было.

Охренев, я сажусь прямо на землю и тупо смотрю в одну точку. Мой мозг пока отказывается это переваривать, пытаясь выплюнуть информацию как инородную.

— Даже его влияние не помогало пролить свет на эту историю. Десять лет назад Женьки не стало. В тридцать шесть, — странно хмыкает Калинин. — Примерно за год до своей смерти он оставил мне эту папку и взял с меня слово, что я найду его сына. И вот здесь, парень, начинается часть про искупление.

— Вы не верили, что меня можно найти? — усмехаюсь, пока ничего кроме шока не испытывая.

— Я усомнился в том, что ты жив. И даже нашёл какие-то старые бумажки в том роддоме, которые вроде как на это указывали. Но утонул в работе, в отношениях со своей нынешней женой и не сдержал слово. А потом эта история с пожаром. Я тебя в участке увидел, и мне хреново стало.

— Так похож на папу? — выходит с жёсткой издёвкой.

— Похож, — невесело смеётся Калинин. — И Эвелина тоже не могла тебя не узнать.