Глава 54

Амалия

Не перестаю ругать Данте за предательство, но ещё сильнее я ругаю себя, что жду его сообщений, на которые не отвечу.

От его поступка больно. Как он мог целовать эту жабу?! Мне хочется поколотить кулаками в его каменную грудь и, рыдая, кричать, как я сильно его ненавижу. Ненавижу то, что он сделал. Ненавижу его поцелуи, по которым скучаю. Ненавижу его сильные руки, в которых было так уютно. Ненавижу за то, что не могу вырвать его из своего сердца. Ненавижу за то, что жду, и проклятый жизненно важный орган замирает каждый раз, когда открывается дверь в палату, и уносится в одному ему известные дали, когда оказывается, что это не Дракон.

Какого лешего он не приходит?! Почему молчит? Ни ночного «Спокойной ночи, Огонёк», ни утреннего «Доброе утро».

И не надо. Пусть не приходит. Пусть исчезнет. Валит к своей жабе-Эвелине и никогда не приближается ко мне.

Нет уж. Пусть придёт. Посмотрит мне в глаза и объяснит, как он мог всё разрушить. Он просто снёс меня своей мощью, растоптал, раздавил и исчез.

— Ты рядом обещал быть, между прочим, — дрожит мой голос. — Уже двое суток тебя нет, и мне плохо.

От таких слишком противоположных чувств в голове взрываются гранаты и превращают мой мозг в воспалённое месиво, голос хрипит от постоянных слёз и ночных истерик. Добивает отсутствие движения. Раньше я хотя бы могла сбежать, утонуть в тренировках, а теперь я тону в нём. Продолжаю издевательски медленно захлёбываться и гореть в собственном огне. Мой мир всё ещё рушится. Я стою посреди развалин и дышу невидимой пылью, раздирающей моё горло.

Я сойду с ума в этой палате. Без него…

«Как ты мог, Дань? Ну, как, чёрт тебя побери?!» — бьётся в голове птицей со сломанным крылом. На одном она ещё пытается лететь, ведь впереди такая долгожданная свобода. И столько всего мне можно сделать. Знать бы только, с чего начать.

Хватаю в руки телефон, чтобы сказать Данте: «Вот и славно. Больше никогда не присылай мне голосовые с хриплыми, глубокими нотками, от которых всё тело покрывается мурашками. Они мне не нужны. Ты мне не нужен. Я тебя ненавижу».

Смахиваю влево так и не отправленное сообщение.

От того, что я постоянно повторяю себе «ненавижу», у меня только мозоль на кончике языка, страшно болит голова и глаза воспалённые, будто я не спала неделю. Легче не становится. Убедить себя на сто процентов в этом чувстве тоже не получается.

Дракон уничтожил нас. Меня. А я снова вздрагиваю, когда открывается дверь. Что-то очень горячее расползается за рёбрами и разогревает выдыхаемый воздух.

Не он. Мама.

Такая красивая, идеальная. В прямой юбке чуть ниже колена и красном пиджаке с тонким ремешком на талии. Каблук, причёска, украшения. Будто не в больницу приехала, а на светскую вечеринку. Но это же моя мама. Она всегда такая.

Сжав тонкими ухоженными пальцами маленькую сумочку, проходит в палату и нависает надо мной, окутывая своими духами.

— Ты вспомнила, что у тебя есть старшая дочь? — вырывается у меня.

На неё я тоже всё ещё зла. Иногда мне кажется, что эта злость гораздо сильнее, чем к Данте. Во мне разом проснулись все обиды на несправедливость, строгость и нелюбовь в мой адрес. Псевдо-забота, на самом деле направленная на сохранение репутации семьи. И то, что я — часть этой семьи, больше не работает для меня как оправдание, потому что отец больше не приезжал и даже не звонил, а мама… Мама вот она, только сейчас появилась. Наверное, голова наконец прошла.

— Не хами, — холодно отрезает Марианна Разумовская, обжигая меня своим льдом.

Берёт стул, смахивает с него то, чего там и так нет. Он идеально чистый! Стерильный! Больница же. Грациозно садится и странно смотрит на меня, а я на неё упрямо. Ловлю что-то странное в её глазах. Тепло, сожаление, сочувствие, сопереживание? Это «что-то» слишком быстро гаснет.

— Я была занята. Пришлось лично ездить в некоторые редакции, на телевиденье, списываться с блогерами, чтобы шумихи вокруг твоего падения стало хоть немного меньше. Роза Марковна тоже вынуждена отвечать за тебя перед спорткомитетом. Ей сделали выговор за то, что выпустила на лёд эмоционально нестабильную спортсменку. Ты понимаешь, скольких людей ты подставила этим падением? Безродный мальчишка стоил карьеры, Ами, и наших с отцом нервов?

— Пока я здесь морально умираю, ты спасаешь честь семьи, а не меня, — решаюсь сказать ей правду. Терять всё равно больше нечего.

— А есть разница? Ты не часть семьи, Амалия Разумовская? Не носишь общую фамилию? — мама возмущена, но в её ледяном мире нет места слишком ярким, открытым эмоциям. Они отражаются в её глазах. Зато я ощущаю себя оголённым проводом, брошенным в ванну. Меня коротит, искрит и дёргает.

— Есть, мам. Ты оберегаешь слово из одиннадцати букв, написанное в паспорте, а не человека, не свою дочь. Тебе важнее, чтобы на эти буквы не упала тень. А на то, что именно ты дестабилизировала меня перед выступлением, вывернула наизнанку мою душу и отправила на лёд, расколотив об пол сердце, тебе наплевать.

По щекам опять горячие слёзы. На всю жизнь наревусь в этой дурацкой больнице. Никогда не думала, что могу столько плакать. Но у меня нет сил держать это в себе.

— То есть в том, что это татуированное животное облизывалось с Эвелиной, ты винишь меня? — мать поднимается со стула и проходится по палате. Останавливается у окна, проводит ладонями по плечам, барабанит ногтями по подоконнику и возвращается к кровати.

— Не называй его так, — меня всё ещё задевает.

— Я называю вещи своими именами, Амалия. Послушай, — вздохнув, она присаживается на стул и берёт меня за руку. — Он просто использовал тебя, понимаешь? Наивную, глупую девочку. Развёл, затащил в кровать, отряхнулся и пошёл дальше. И хорошо, что обошлось без последствий. А если бы ты забеременела? Нет, безусловно, мы бы тихо сделали аборт или…

Её слова, как пощёчины, бьют прямо по моему лицу, и кожа горит словно ошпаренная. Тру щёку, проверяя, не покрылась ли она уродливыми волдырями. Мама замолкает, так и не договорив. Долго, задумчиво смотрит в стену.

— Я тебя защищаю, Ами. От него. От таких, как он. Ты ещё слишком маленькая, чтобы понять всю глубину случившегося.

— Меня не надо от него защищать, мам! Не надо, слышишь?! — выдёргиваю подушку из-под головы и накрываю ею лицо. — Меня надо было защищать раньше. Со мной надо было говорить. Меня надо было просто любить! Раньше, мама! — глухо кричу в наволочку. — А теперь я сама по себе, — откинув подушку, заплаканным, мутным взглядом смотрю ей в глаза. — Никому по-настоящему не нужная, всеми преданная, зато свободная. К чёрту этот колледж. Я его ненавижу. К чёрту лёд. Всё к чёрту!

— Моя глупая девочка, — она снисходительно улыбается, коснувшись моей мокрой щеки. — Ты думаешь, что сможешь выжить самостоятельно? Амалия, детка, ты же ничего не умеешь, кроме как резать коньками лёд. На этом больше не заработать, увы. И чего ты стоишь без фамилии своей семьи? Не плачь, — вздыхает мама. — Ты повзрослеешь ещё немного и поймёшь, что эти одиннадцать букв, как ты выразилась, и есть твоё беззаботное будущее. Влияние, достаток, комфорт, к которому ты привыкла. Это ключ к успешному замужеству. И мы с отцом прикладываем все силы, чтобы так и было.

Ей пора. У неё очередная встреча с каким-то редактором, который за энную сумму отменит команду «фас» для своих журналистов, а я опять внутренне сжимаюсь в тугой болезненный ком, кусаю губы и реву, пугаясь её слов.

Может, без коньков я и правда никчёмная? Ни на что не способная? Но тут же гоню от себя эти мысли. Вот уж нет. Я не такая. Я настойчивая и не тупая. Я могу учиться. Я наберусь опыта. У меня всё получится.

Яростно стираю слёзы с горящих щёк. Дотягиваюсь до воды и крупными глотками опустошаю бутылку. Ко мне заглядывает Диля, и сразу становится светлее, легче.

Вот же, я не одна! У меня есть подруга. Фыркнув на мой сбивчивый рассказ, она сначала крепко меня обнимает, а потом рассказывает, как можно летом продавать мороженое или подработать в парке аттракционов, в кафе. И что у меня есть опыт. Спортивный. А значит, можно давать частные уроки. Ставить малышей на лёд, к примеру. И вот мы уже смотрим разные объявления в сети, считаем, сколько нужно накопить, чтобы снять квартиру хотя бы на окраине. Много смеёмся, до боли в животе и щеках. Получаем втык от дежурной медсестры и смеёмся уже тише.

Я делюсь с подругой ужином. В меня всё равно не лезет. А ещё замечаю, что Диля тоже грустит.

— Так и не пишет больше? — догадываюсь о причине её переживаний.

— Арсу и без наших переписок не скучно. Случайно в ленте видела фотки. Опасный мальчик с красивой улыбкой, — смущённо смеётся Диля.

— Почему опасный? — удивлённо смотрю на подругу. Парни вроде не светят своими боями в клубе.

— Примагничивает, — улыбается она. — С таким легко потерять голову, но он обязательно разобьёт сердце.

— Это тебе бабушка так говорит?

— У него на лице всё большими буквами написано. Я надеюсь не угодить в ловушку его дерзости и обаяния.

Ещё немножко сплетничаем, и Диля уходит, оставляя меня наедине со своими мыслями, которые, прокрутившись вокруг возможной работы и в целом самостоятельной жизни, возвращаются к обидным словам мамы и к моему ненавистному Дракону.

Засыпаю с его именем на губах. Подсознание тут же играет со мной в жестокие игры, показывая картинки наших поцелуев и прикосновений. Одно из них, тёплое, заботливое, подушечками пальцев к щеке ощущается особенно реально. Настолько, что я, не выдержав быстрого стука пульса в висках, открываю глаза и падаю…

…падаю в бездну серых, стихийных глаз.

— Доброй ночи, Огонёк, — его хриплый голос разрывает тишину палаты и моё сердце.