Глава 61

Данте

За окном чернота то и дело разбавляется ослепляющими молниями. Над крышами грохочет так, будто за густыми облаками, сплошняком затянувшими небо, идёт война. Крупные капли лупят по стёклам, словно пули. Так и ждёшь, что они начнут покрываться паутиной трещин. Заглядываю к Ами. Она вздрагивает от очередного раската грома, но не просыпается. Укутываю, целую в рыжие волосы и ухожу на балкон. Дождь тут же накидывается на разгорячённое тело, стекает по нему прохладными струйками, мочит штаны и даже трусы.

Летние грозы — это что-то потрясающее. В них ощущается вся мощь стихии, над которой не властен человек. И это то, что мне сейчас необходимо, чтобы остудить голову. Мозг закипает от заученных формул по физике для предстоящего ЕГЭ и от мыслей об ужине у Калинина. Я всё никак его не переварю, продолжая раскручивать перемены в своей жизни и рассматривать их с разных сторон.

В телефоне забит адрес старой медсестры, вероятно, спасшей мне жизнь двадцать лет назад. Сейчас мы можем только предполагать, как должна была закончиться моя история. Даже если эта женщина преклонного возраста расскажет то, что рассказала Игорю Александровичу, а он мне, нам это ничего не даст. На одних словах не выстроить обвинение. Новак лишь в очередной раз почувствует себя всесильной. Иногда правильнее ничего не трогать, чтобы не стало хуже.

А к медсестре всё же я съезжу. Надо же сказать «спасибо» человеку, решившемуся на должностное преступление ради младенца, оставшегося сиротой в день своего рождения. Оказывается, в ту ночь рожала совсем юная девочка, девятнадцатилетняя Тимирязева Раиса Петровна. Её сын не выжил, и пока она приходила в себя после родов, та самая медсестра совершила подмену. «Моя» внезапная гибель, с её же слов Калинину, даже обрадовала врача, мол, меньше проблем. И всё, больше «меня» не видела ни она, ни те, кто искал. Никаких бумаг по этому поводу не заводилось. Раису Петровну выписали со здоровым младенцем, а через несколько дней в свидетельстве о рождении написали моё имя: «Тимирязев Даниил Валерьевич».

Наверное, с таким стартом моя жизнь и не могла быть обычной, про нормальность я вообще молчу. Ею тут даже не пахнет.

Дождь успокаивается, гроза сдвигается за город, и лишь ветер никак не желает сдавать позиции. Он высушивает тело, но мокрые штаны так и прилипают к бёдрам. А я пытаюсь вспомнить момент, когда мать начала пить. Вот так капитально, ежедневно в дрова. И почему?

Не могу! Маленький был. Какие-то фрагменты всплывают, но не дают мне чёткой картинки. Может быть, она узнала правду? Как? Не имею ни малейшего понятия. Анализ могла какой-то сдавать. Мы можем не совпадать по группе крови, к примеру.

— Дань, — сонный голос Ами выдёргивает меня из размышлений.

Разворачиваюсь и тону, как в первый раз. Она безумно красивая в помятой пижаме, с растрёпанной рыжей косой. Бессовестно пожираю взглядом бёдра, руки, ключицы, грудь без белья, спрятанную под тонкой тканью белой майки в цветочек. Мокрые от дождя трусы неприятно трут моментально вставший член. Как давно у нас ничего не было…

Сердце разгоняется при взгляде на её губы. В висках стучит от горячих, ярких фантазий. От реализации меня останавливает только то, что секс в жизни Огонька был всего один раз. Наверное, это ещё один мой личный заскок и надо бы ещё разок уронить её в горизонталь, а уже потом учить такому. Но целовать хочу сейчас. Шагаю к ней. Обнимаю, легко поднимаю над полом и, войдя на кухню, разворачиваю нас так, чтобы подоконник стал Ами опорой.

— Ты холодный, — она растирает мои руки от плеча до запястья. — И мокрый. Ты под дождём стоял?

— Угу, — склоняюсь к её губам.

— Зачем? — проталкивает ладони под моими руками. Проводит от пояса до рёбер, скользит на спину. Хорошо так. Глаза закрываются, и «мотор» урчит довольным котом. Гладят…

— Думал, — дразню нас обоих, едва касаясь её губ своими.

— О чём? — она пытается поймать поцелуй, сглатывая и облизываясь.

— О том, как сильно хочу тебя. И о том, что очень опрометчиво обещал терпеть до рентгена, — толкаю язык ей в рот, пока не засыпала меня вопросами.

Затылок обжигает, внизу живота невыносимо тянет, и все мысли испаряются к чёртовой матери, оставляя мне лишь болезненное возбуждение и чуть-чуть тормозов, чтобы не забыть ещё и про травмированную ногу Ами.

Эта девочка каждым тихим стоном лишает нас шанса на адекватный исход уходящей ночи. Дыхание становится одним на двоих. Она выдыхает, я вдыхаю. По венам течёт жидкий огонь, а губы снова болят от поцелуев. Её ногти смело впиваются мне в поясницу.

— Фак… — тяну в себя воздух через тесно сжатые зубы. Прикусываю тонкую кожу на её шее, ласкаю мочку уха и, подняв на руки, несу на постель.

Не могу больше! Хочу адски. Всю до капли.

Одежда улетает в темноту комнаты. Её взгляд и смущение пьянят. Не закрывается, разрешая мне смотреть. Сожрав взглядом каждый доступный сантиметр её тела, принимаюсь делать это губами. Бью языком по соскам. Она охает и выгибается.

Глядя Ами в глаза, обвожу ареолу высунутым языком. Она прикрывает веки и безумно сексуально кусает губу. Подавшись вперёд, жадно ловлю губами этот жест. Выманиваю её язык изо рта и глажу своим. Огонёк легко схватывает и темп, и новую взрослую игру. Быструю, жадную, откровенную.

Мои поцелуи становятся всё ниже. Её напряжённый живот подрагивает, а тело пахнет желанием. Жадно вдыхаю в себя этот сладковатый женский запах. Он расходится внутри меня очередной порцией кипятка и бьёт в пах, вышибая искры из глаз.

Согнув в колене здоровую ногу, осторожно отвожу её в сторону. Покусывая за бедро, добираюсь до самого вкусного, самого нежного. Бережно касаюсь, нагло толкаюсь языком и слышу, как Ами всхлипывает. Под моими ладонями дрожат красивые ноги. Мне нравится рулить её удовольствием. Я долго держу её на грани. Пока совсем не сбивается дыхание и стоны не становятся громче.

Подтягиваюсь. Целуя припухшие губы, ищу в верхнем ящике прикроватной тумбочки презервативы. Ни разу они нам тут ещё не пригодились. Сейчас исправим.

Быстро вскрываю упаковку, зажимаю зубами один фольгированный квадратик. Остальное швыряю рядом на кровать. Раскодировались, хрен я дам ей уснуть.

Жмурясь от острой чувствительности, натягиваю латекс и делаю осторожный рывок бёдрами.

— Ай, — пищит Амалия.

— Больно? — с огромным трудом торможу себя.

— Нет, просто…

Улыбаюсь, собирая всю силу воли в кулак и двигаясь медленнее, чтобы её тело вспомнило: я там уже был, мы знакомы, всё хорошо.

Огонёк расслабляется. С каждым моим рывком закатывает глаза и выгибает спину. Уперевшись на локоть, нахожу её запястье и накрываю грудь ладонью, а сверху прижимаю своей. Сминаю. Она смущается и заводится так сильно, что со следующим моим толчком срывается в яркий оргазм, наполненный дрожью и сладким стоном. Мне хватает ещё одного рывка, чтобы улететь следом, задохнуться в поцелуе, выпить её хриплый стон. Встряхиваюсь, когда её мышцы сокращаются, сжимая меня до вспышки болезненного удовольствия, опалившего все нервные окончания разом.

Уткнувшись лоб в лоб, тяжело дышим и смотрим друг другу в глаза.

— Как нога? — нахожу в себе силы спросить.

— Не знаю, — Ами всё ещё пьяная от удовольствия.

Окей, выдыхаем. Может, я перегнул с перестраховкой.

Осторожно ложусь рядом. Склонившись к груди, покрываю её поцелуями. Нежная кожа пульсирует от учащённого сердцебиения. Застываю в прикосновении и кайфую от каждого удара, испытывая абсолютное счастье в этот момент.

— Дань, — тихо зовёт Ами.

— Мм? — трусь кончиком носа о её щеку и целую в уголок двигающихся губ.

— Дань, уходи из «Клетки», а, — неожиданно просит она. — Пожалуйста.

— Я пока не могу, Огонёк, — заправляю волосы ей за уши. — Помимо того, что я должен Ильхану ещё несколько боёв, которые уже заявлены, мне нужен реванш с Мейером. Это дело принципа. А там посмотрим.

— Посмотрим? — растеряно спрашивает она.

— Для меня ринг, как для тебя лёд, большая часть сознательной жизни, — немного подумав, всё же решаю говорить откровенно. — Бросить сложно. Я думаю об этом, Огонёк. Каждый день думаю. А может, мне всё-таки не наплевать на те пропитые медали, и я пытаюсь доказать самому себе, что они были заработаны не зря.