Глава 20

Адиль

Просыпаюсь от яркого света, который просачивается сквозь щель в наспех задернутых шторах. Телефон мигает на тумбочке. Подношу тот к глазам и вижу короткое сообщение: «Доброе утро».

Улыбаюсь. В груди будто зацветают сады. Я даже не отвечаю сразу, желая продлить это ощущение, изучить его, насладиться им по максимуму. А ведь раньше я и представить не мог, что два слова от любимого человека могут вызвать такой накал эмоций.

Довольно скалясь, заставляю себя подняться. Открываю окно. В моей квартире те выходят в тихий дворик, где царит уютная тишина. Ни за что не скажешь, что с другой стороны проходит одна из главных транспортных артерий огромного мегаполиса.

«Ты прочитал мое сообщение минуту назад и еще не ответил. Мне беспокоиться?»

Ухмыляясь, пишу:

«Доброе утро, моя любимая будущая жена. Нет, у тебя абсолютно точно нет никаких поводов для беспокойства».

«Так-то лучше!» — строчит Милка, добавляя к написанному дурацкий смайлик.

Качаю головой. Надо же, как всё изменилось. Вчерашний я — тот, кто жил легкими необременительными связями — больше не существует. Тогда казалось нормальным не запоминать ни имен, ни лиц. Теперь непонятно, как дождаться нашей следующей встречи. Я как будто сам себе не принадлежу, когда Милана не рядом. Не думал, что когда-то это скажу, тем более в таком возрасте, но скорее бы уже свадьба…

Выудив из холодильника минералку, вспоминаю, как всё началось. Вечеринка в Нью-Йорке. Слишком много людей, громкая музыка, разговоры вперемешку с тостами. Я заметил её издалека. Она поправляла волосы и нервно оглядывалась, как тут наши взгляды встретились. Она не отвела глаз. Улыбнулась — робко, как я уже и не думал, что еще кто-то умеет. И в тот же миг стало понятно, что я основательно встрял.

Милана была полной противоположностью тем необремененным моралью девицам, с которыми я предпочитал иметь дело до этого. В ней не было фальши. Не было надрыва, не было притворства. Она просто была собой — чистой, светлой, доверчивой. Эта доверчивость оказалась такой притягательной для меня, что я сразу захотел стать для неё тем, кому можно верить.

Звонок в дверь обрывает мысли. Резкий, настойчивый. Понятия не имею, кто бы ко мне мог прийти. Мать с отцом, которые живут несколькими этажами выше, наверняка уже на работе, мелкая сестренка в саду… Адам?

Но нет. На пороге мнется какая-то женщина.

— Вам кого?

— Привет. Мне тебя, — хмыкает. — Что? Даже не узнал?

— А должен?

— Мы встречались. В прошлый твой приезд.

Она говорит это так, будто я обязан вспомнить. Никого не хочу обидеть, я воспитанный мальчик, но, бл**ь, какое там? Даже если у нас что-то было — она была лишь одной из многих, а учитывая, что все бабы сейчас на одно лицо…

— Э-э… — чешу затылок. — Извини, но у меня память как у золотой рыбки. Три секунды — и здравствуй, новый круг.

Она кривит губы.

— Приятно знать, что я тебе так запомнилась. У меня для тебя важные новости, впустишь?

Оглядываюсь за спину. Ловлю себя на том, что тупо не хочу, чтобы в дом, где будет жить моя семья, вошла тень прошлого.

— Внизу есть кафешка. Не против, если мы там поговорим? Я как раз собирался позавтракать. Подожди пару минут.

Она прищуривается, будто видит меня насквозь.

— Боишься, что твоя будущая жена найдёт мои волосы на твоём диване?

Я напрягаюсь, демонстративно вздернув бровь:

— Ты, кажется, говорила, что у тебя важные новости?

— Ну да, — нервничает девица.

— Так вот, на случай, если ты еще не передумала мне их сообщить, оставь попытки втянуть в нашу беседу мою женщину. Или разговор закончится не начавшись.

В глазах барышни вспыхивает злость, но язык она все же прикусывает.

Кафе, куда я ее позвал, располагается в нашем же доме. Я натягиваю худи, но куртку не беру — в заведение можно попасть, не выходя на улицу. Девица — как ее, кстати? — послушно ждет за дверью.

— Меня Оля зовут, — напоминает она несчастным голосом, когда мы заходим в лифт.

— Супер. Так что у тебя за разговор?

Отхожу, чтобы пропустить вперед девушку. Она менжуется, явно не привыкшая к такому обходительному отношению. А Миланка, вот, подобные знаки внимания воспринимает как должное. По девушке сразу понятно, в какой семье она выросла. К чему ее приучили родители, и какие у них отношения с отцом.

— Лучше сначала сядем.

— Думаешь, твои новости собьют меня с ног?

— Да… Да, именно.

Хмыкаю. Отодвигаю стул в судорожной попытке припомнить, при каких обстоятельствах мы с ней познакомились. В прошлый мой визит мы с младшим братом хорошо покутили. Качественно.

Заказываю капучино и яичницу. Ольга ограничивается латте. Комкая салфетку, жду, когда же она начнёт. Но моя неожиданная визави просто тянет время, нервно кусая губы.

— У меня не слишком много времени. Может, ты все же скажешь, зачем пришла? — наконец, не выдерживаю.

Она поднимает глаза.

— У меня ребёнок.

— Поздравляю.

— Он от тебя.

Я давлюсь водой, которую налил в ожидании кофе. Кашляю так, что бариста за стойкой косо смотрит.

— Прости… Что?

— Ты всё правильно услышал. Этот ребенок твой.

Я откидываюсь на спинку стула, повторяя знакомый всем жест рука-лицо.

— Вот как? И сколько ему?

— Скоро год.

— И ты только сейчас решила мне сообщить о… Кстати, кто там у нас родился? — в голосе прорезаются совершенно несвойственные мне издевательские нотки.

— Я пыталась! Но с тобой не так-то просто связаться! — огрызается Ольга.

Я сжимаю пальцы вокруг чашки. Чувствую, как в животе холодеет. Нет, это, конечно, бред. Во-первых, я эту бабу даже не помню. Во-вторых, я всегда предохраняюсь, всегда… Уж что отец вбил нам с братьями в головы, так это важность использования резины. Однако даже моя уверенность, что этого просто не может быть, не в силах заглушить вспыхнувший страх, если это вдруг окажется правдой.

— Плохо пыталась.

— У тебя закрыты соцсети! Вот! Посмотри…

Оля открывает телефон и тычет мне под нос фото ребенка. Судя по тому, что на нем голубой костюмчик, это мальчик.

— Я назвала его Александр. Саша.

Вынимаю телефон из её руки с длинными ногтями-стилетами. Смотрю на фото и понимаю, что впервые в жизни не знаю, что именно хочу там разглядеть. С одной стороны — никакого сходства. Вот это было бы идеально: чужой ребёнок, чужая история, чужая жизнь. С другой — мне психологически гораздо комфортнее концентрироваться как раз таки на различиях.

— И это, говоришь, мой сын?

На экране — пухлый карапуз. Щёки, как у всех детей, круглые, нос пуговкой, глаза большие. Да все они такие! Хочешь — найди в нём маму, хочешь — папу, а хочешь — соседа дядю Васю с третьего этажа.

— Смотри, у него твои глаза, — упрямо заявляет Оля.

Я присматриваюсь. Ну да, конечно. У половины планеты карие глаза. Если это единственное доказательство, то поздравляю, я отец половины человечества. Не того брата назвали Адамом.

Упрямо молчу. Ольга злится, продолжая стоять на своем:

— А губы? Губы такие же… Ты взгляни, взгляни!

А я не хочу находить в этом малыше ничего, что могло бы нас с ним роднить! Потому что если вдруг найду — это конец. Конец нашей с Миланой истории.

Злюсь… Непонятно на кого. Губы у нас похожи. Губы… Неудивительно. Мы с мелким люди, а не крокодилы. У людей все плюс-минус одинаковое. Классное объяснение. Но в груди один черт неприятно ноет. Я вспоминаю доверчивый Милкин взгляд, её смех, то, как она меня обнимает, словно я единственный мужик во всем мире. Если она узнает… Если она узнает… Соображай, Адиль. Давай! Из этой жопы точно есть какой-нибудь выход.

— Слушай, — говорю уже без издёвки. — Если окажется, что это правда, я, конечно, не стану сливаться. Но сначала мы сделаем тест.

— Какой еще тест?

— Генетический, Оль, не тупи.

— Думаешь, я шалава?! — взвивается она, состроив обиженку. А я ведь не знаю. Шалава — нет. Знаю одно: я не утруждался ухаживаниями, снимая девушку. Значит, не так уж крепки ее принципы.

— Оль, я вообще о тебе не думаю. Но вываливая на меня такие новости, наверное, глупо было думать, что я не захочу получить какие-то доказательства.

Она молчит, недовольно поджимая губы. Я возвращаю ей телефон и встаю. Нетронутая яичница давно остыла. Аппетит пропал. А в кишках поселился лютый страх — что если?!

Достаю из кармана телефон.

— Продиктуй номер. Я с тобой свяжусь, когда выберу лабораторию.

— У нас возле дома есть одна…

— Место для проведения анализа я выберу сам. Прости, если мое недоверие как-то задевает твое чувство прекрасного.

Обмениваюсь с Ольгой номерами и ухожу. В моей жизни хватало проблем. Один выбор режиссерского направления в семье, где все заняты бизнесом, чего стоил. Потом развод родителей, болезнь матери, похищение брата… Короче, расслабляться не приходилось. Именно поэтому я решил, что Милана была мне послана в качестве награды за выпавшие в моей жизни испытания. А теперь что? Как?! Если эта история с сыном окажется правдой? Скрывать от Милки правду — не вариант. Я не хочу повторить судьбу отца, который долгое время изменял матери. Я знаю, что ни к чему хорошему обман не приводит. Но так же я знаю, какую боль порой причиняет правда.

Так х***во становится, господи! Прячу лицо в ладонях и в ожидании лифта откидываюсь на противоположную стену.

— Адиль?

Ч-черт.

— Привет, дед Хасан. Не поздно ты на работу?

— В самый раз. А ты чего такой взъерошенный? Что-то случилось?

Врать Хасану можно и не пытаться. Он читает людей только так. Видя мою растерянность, дед косится на роскошные котлы у себя на запястье и утягивает меня за собой:

— Пойдем, расскажешь, пока машина прогреется.

Выкладываю все как есть. Совет старшего не помешает, а идти к отцу — последнее дело. Я и без того его основательно разочаровал, выбрав свой собственный путь, никак не связанный с семейным делом. У нас хорошие, но сложные отношения. С дедом мне как-то проще.

— Ты говоришь, что боишься ранить Милану. — Хасан смотрит на меня внимательно, его голос ровный, спокойный, будто он рассуждает о делах бизнеса. — Но в попытках ее уберечь ты можешь упустить главное — возможность преподнести эту новость так, как считаешь нужным.

— То есть?

— Не боишься, что Милана узнает о случившемся от кого-то другого?

— Думаешь, эта… — проглатываю готовое сорваться ругательство, — может сунуться к Миланке? — Меня передёргивает.

— А что ей помешает? — пожимает плечами Хасан. — И даже если потом окажется, что ребенок не твой, прежнего доверия между вами уже никогда не будет.

Я закрываю лицо ладонями.

— Жесть. Это же все разрушит!

— Нет. — Хасан качает головой. — Отношения рушат ложь и недосказанность.

Он замолкает, давая мне возможность переварить информацию.

— Я даже представить не могу, что прихожу к ней сейчас и говорю: знаешь, милая, тут объявилась одна барышня, которая утверждает, будто родила мне сына…

— Если ты уверен, что ребенок не от тебя, добавь, что, скорее всего, это неправда.

— А если окажется, что правда? — цежу в ужасе от этой мысли.

— Тогда не так уж ты уверен, что этого не может быть, — посмеивается дед. Да твою ж мать!

— Она показала мне ребенка на фотографии.

— И что?

— Ничего. Ровным счетом. Я ничего к нему не почувствовал.

— Это нормально. Ты знать о нем не знал. К тому же, сейчас он для тебя прямая угроза чувствам.

Киваю. Понимая, что не могу и дальше задерживать Хасана, прощаюсь, обещая обдумать его слова. Но уже в лифте приходит осознание, что думать тут особенно не о чем. Я не могу это носить в себе, настолько привыкнув делиться с Миланой всем на свете. Хасан сказал правильно: ложь убивает быстрее всего. Если она узнает не от меня, я навсегда лишусь главного — ее доверия. Могу ли я это допустить? Нет.

В кармане вибрирует телефон.

«Ты сегодня какой-то молчун. Всё нормально?»

Сердце сжимается, пальцы дрожат. Слова Хасана звенят в голове, как кубики льда в стакане.

Я захожу в квартиру. Чувствуя себя взорванным, набираю Миланкин номер. Слышу долгие гудки. Потом её голос, такой родной, любимый, радостный:

— Алло?

Я закрываю глаза.

— Милан, малыш, слушай… Тут такое дело… Нам надо поговорить.