Глава 10

Алла

— Ма-а-ам? А ты куда в такую рань?

Миланка просовывает лохматую голову в приоткрытую дверь и сонно хлопает глазами.

— На работу. Чего не спишь?

— Не знаю. Переволновалась, наверное, — зевает во весь рот. И в этот момент выглядит такой юной, боже, что мне хочется усадить ее на колени и покачать. Ну, какой ей замуж?! — рождается истеричная мысль, которую я тут же отгоняю. Что толку возвращаться к ней вновь и вновь, если все уже решено?

— Не волнуйся. Все будет хорошо.

— А у тебя?

— И у меня, конечно.

— Точно? Выглядишь обеспокоенной.

— Небольшие проблемы на таможне, — бурчу, надевая туфлю на ногу. — Все решаемо.

— Ну, смотри. А если возникнут трудности — мы подключим отца Адиля.

— Вахида? Зачем? — изумляюсь я и этому предложению помощи, и Миланкиной чуткости к моему настроению. Обычно она ничего дальше своего носа не видит. Эмпатия в таком возрасте вообще мало кому свойственна.

— Он — владелец порта, мам, — закатив глаза, напоминает доча. — Думаешь, у него нет связей в таможне?

— А-а-а, вот в чем дело. Ну, слава богу, они у твоей старушки-матери тоже имеются. Не парься.

Надев вторую туфлю, подхожу к Миланке, чтобы поцеловать на прощание, и торопливо шагаю к лифтам. На таможню еду, как на фронт. Прокручиваю в голове список аргументов и фамилий, к кому можно будет обратиться на крайний случай. Сто миллионов — это не просто вынутые из оборота деньги. Это сезон, это зарплаты, это репутация, которую я создавала годами. Хорошо, хоть Викторию, промурыжив, освободили. Не то пришлось бы срываться в ночь.

Склад временного хранения приветствует меня жужжанием погрузчиков и металлическим эхом. У ворот пахнет соляркой и холодом. Я оформляю пропуск, прохожу в здание, поднимаюсь на второй этаж по лестнице с обшарпанными бетонными ступенями. Серо, неуютно… На откатах могли бы и ремонт сделать, чтобы рядовым сотрудникам не приходилось сидеть весь день в такой не располагающей к труду обстановке.

— Подскажите, пожалуйста, где мне найти старшего смены? — спрашиваю у девушки за стеклом.

— Третья дверь направо, — отвечает она, не поднимая глаз.

Старший смены — молодой, вымуштрованный, очень корректный. Представляется по форме. Не хамит, не давит, объясняет степенно: «Поступило обращение, мы обязаны проверить. Ничего страшного».

Моему человеку угрожали уголовным делом, а привезенный им товар собирались конфисковать! Видно, у нас со старшим лейтенантом Журавлевым разные представления о страшном. Кажется, он просто пытается заговорить мне зубы. Ну, ничего. Не на ту напал. Готовая к бою, я дёргаю молнию прихваченной с собой папки, вытаскиваю сертификаты, декларации соответствия, сверяю коды, с пеной у рта доказывая свою правоту. И вдруг понимаю: а бомбить-то и не по кому! Люди вежливы, процедура движется, паллеты уже в боксе досмотра, инспектор скрупулёзно фиксирует то, что видит в отчете. И это очень и очень странно, учитывая то, как все начиналось. Интересно, что изменилось с тех пор? Почему таможенники сменили гнев на милость? У меня вроде нет таких рычагов давления. Или все-таки есть? Дыхание перехватывает от волнения, стоит вспомнить, что Хасан произнес на прощание. Что если это была не просто дежурная фраза, как я было решила? Что… если?

В необычайном волнении я захожу в стеклянный коридор и смотрю вниз, на бокс. Канцелярский нож сотрудника вспарывает полиэтилен, шуршит упаковка, из коробок достают пальто, сумки, ремни. Наблюдаю за этим, затаив дыхание. Потому что знаю, как легко повредить товар одним неосторожным движением. Как-то я сама нечаянно поцарапала коробку от сумки Эрмес. Казалось бы — мелочь. Но для покупательниц, готовых выкинуть тридцать тысяч евро за сумку, это оказалось проблемой.

— По первой паллете все чисто. По второй — тоже. Что же касается бижутерии, то мы вызвали эксперта, он уже в пути.

— Отлично, — выдыхаю я.

Эксперт приезжает быстро. Достаёт лупу, проверяет маркировку, сверяет артикулы с указанными в сертификатах. Кивает, дескать, всё в порядке. Заполняет соответствующий акт. Журавлёв звонит кому-то. Я слышу что-то вроде: «да, выпускаем». Интересно, перед кем это он отчитывается? Впрочем, все равно. Главное, что я слышу волшебное слово — «выпуск».

Прячу лицо в ладонях. Секунду просто сижу на пластиковом стуле у окна, в которое, наконец, пробиваются первые лучи солнца. Где-то пищит погрузчик… Обычный день.

Когда ситуация почти полностью улажена, приезжает наш юрист. Георгий Дмитриевич полночи потратил на то, чтобы выдернуть Вику из цепких лап таможенников, так что я ничуть не возмущена тем, что он почти на час опоздал.

— Закончите здесь? Мне хочется выйти на воздух…

— Конечно-конечно, Алла Вячеславовна. Вы вообще можете ехать домой.

Киваю, а про себя думаю — ну уж нет. Я уеду, только когда получу твердые гарантии, что от нас отстали, и подобное больше не повторится. В коридоре жуткий сквозняк — кто-то открыл незаметную дверь, ведущую прямиком наружу. Из щели тянет свежим воздухом и дымом дорогих сигарет. Вместе с холодом в помещение проникает странное ощущение чужого присутствия. Оглядываюсь, но ничего не вижу. Лишь мимолетное движение у стеклянной двери… Сердце колотится где-то в горле. Озираюсь по сторонам… Ну не могло же мне показаться?! Нет. Этого мужчину я чувствую даже на расстоянии. И это, конечно, полнейшее безумие.

Срываюсь с места и бегу. Каблуки отбивают ритм по металлическому полу мостика. Соскальзываю с пандуса, залетаю во двор. На секунду меня слепят габариты отъезжающей фуры. Стоянка большая, машинами заставлено всё. Я обегаю первый ряд, второй… и, наконец, вижу его. Чёрное пальто, седые виски, профиль, который невозможно перепутать с чужим — гордый, упрямый. Хасан быстрым, но неторопливым шагом идёт к дальнему выезду. Идёт так, как уходят люди, которые не хотят быть замеченными. И, уж конечно, не ждут благодарностей.

— Хасан! — голос звучит тише, чем я рассчитывала. — Хасан! Подождите!

Он останавливается не сразу. Сначала замедляет шаг, потом поворачивается. И смотрит так, будто мы с ним продолжили разговор, начатый когда-то давно.

— Почему вы вмешались? — спрашиваю, не придумав ничего лучше.

— Думаешь, это я?

— Слушай, ну перестань… Детский сад какой-то, — отвечаю, и себе отбросив формальности. Руки снова начинают дрожать, но уже от страха, что я действительно все не так поняла.

Хасан чуть склоняет голову. С жадностью ловлю каждое его движение, каждый жест. Приближаюсь еще на шаг. Меня окутывает смесью запахов: легкого морозца, выхлопных газов, все того же сигаретного дыма и его парфюма — древесного, с лёгкой горчинкой. Я уже сто раз мысленно репетировала, как буду говорить с ним, если когда-нибудь мы вновь останемся с ним наедине. Но все зря, потому что слова становятся абсолютно ненужными, у нас с ним некий общий ритм, к которому подстраиваются и пульс, и дыхание, и течение мыслей.

— Хочешь это обсудить?

Он делает шаг ко мне, приближаясь на ту дистанцию, на которой уже нельзя делать вид, что это разговор двух посторонних.

Я, затаив дыхание, киваю. Думая о том, что, наверное, именно так взрослые люди и совершают глупости — после таких вот испытаний, в самых неожиданных, блин, местах, когда вдруг отпускает страх, и на минуту становится неважно, как правильно.

Я на двенадцатисантиметровых каблуках. Благодаря этому наши глаза оказываются почти на одном уровне… И хоть я обеими ногами стою на бетоне, земля почему-то идет волнами и вздрагивает. Хасан же… Он всё ещё позволяет мне отступить. Это бесит и трогает одновременно. Я стою, намертво пришпилив себя каблуками к дорожке, и упрямо поджимаю губы. И тогда он легко касается моей щеки тыльной стороной пальцев.

— Уверена?

— Да!

— Тогда пойдем в машину. Ты уже заледенела.

Он бы так не сказал, если бы знал, какой огонь пылает у меня внутри!

Рука Хасана легонько касается моей поясницы, задавая направление. Прикосновение легкое, почти невесомое, но такое властное, что у меня подкашиваются колени. Я послушно иду в указанную сторону, и каждый его шаг будто задаёт ритм моему дыханию. Хочу ли я поговорить? Господи, он же не скажет мне ничего из того, чего бы я не знала. Тогда зачем это все?

А тебе правда неясно, Алл? Ты на кой под дурочку косишь?

Хасан открывает дверь машины и слегка склоняет голову, приглашая внутрь. Мы сошлись на том, что у славян много стереотипов насчет кавказцев, но увидев, на чем он ездит, я едва сдерживаю смешок — потому как его огромный навороченный внедорожник — венец всех стереотипов, ей богу.

Открыв для меня дверь, Хасан поджимает губы, будто тоже силится не улыбнуться, считав каким-то непостижимым образом, о чем я думаю. Меня откровенно пугает эта странная телепатия, возникшая между нами буквально с первых минут знакомства. Ведь в норме так не бывает. Торопливо заступаю на подножку и плюхаюсь в кресло. Тут же хлопает дверь. Я перевожу дух, впитывая едва ощутимый аромат нового салона и его особенный аромат. Меня не отпускает дрожь, хотя внутри вроде бы не холодно. Хасан садится рядом, поворачивается ко мне, и на секунду между нами повисает напряжённая тишина.

— Уверена? — повторяет он с насмешливым участием в голосе.

Я киваю. И тут случается что-то, что невозможно описать словами. Его ладонь обнимает моё лицо так осторожно, будто я хрупкая, как стеклянный елочный шар. И в то же время так властно, словно я принадлежала ему всегда. Его пальцы скользят по щеке к виску, и я закрываю глаза, позволяя этой мягкой силе вести меня.

Когда его губы касаются моих, это не похоже ни на один поцелуй в моей жизни. Нет привычной торопливости, нет жадности — только медленное и необратимое поглощение. И во мне что-то ломается. Вероятно, мои принципы. Я проваливаюсь в этот поцелуй, как в тёплую воду, переставая чувствовать холод, стыд, время… Хасан целует так, будто умеет считывать мои тайные желания ещё до того, как я сама их осознаю.

Его губы мягкие, но неумолимые. Он не предлагает. Он берет свое. И от этого я тянусь к нему еще настойчивее. Моя рука сама собой ложится к нему на грудь, «слушая» срывающийся ритм его сердца, так созвучный моему собственному…

Мир рушится и собирается заново. Каждое его касание запускает в моем теле новые и новые волны желания. Его ладонь скользит ниже, к моему затылку, и в этом жесте столько мужской решимости, что у меня подкашиваются колени, даже сидя. Я теряюсь в его поцелуе, забывая, кто я, где я, как сюда пришла. Знаю только одно — это не распущенность и не случайность. Это неизбежность. Данность. Жизненная потребность, если хотите.

Я едва нахожу в себе силы отстраниться, чтобы вдохнуть. Его взгляд в упор — тяжёлый, внимательный, опасный. Но опасный не для меня. Опасный для всего, что было до этого момента.

— Что мы делаем? — растерянно шепчу я.

— Живем, — спокойно отвечает Хасан. Его голос низкий, глубокий, и от этого уточнения у меня выступают мурашки. Он стряхивает их пальцами и снова меня целует. Я отвечаю с тем отчаянным голодом, которого не чувствовала уже сто лет. Внутри все раскалено, будто в жерле вулкана: горло пересыхает, тело забывает, что значит держать дистанцию.

Не знаю, сколько длится этот шквал. Минуту? Десять? Время теряет смысл. Есть только дыхание, касания, тепло его ладони, сильные пальцы, становящиеся все более нетерпеливыми, и мой громыхающий в ушах пульс.

Он дает мне передышку только потому, что нам обоим нужен воздух. Я прижимаюсь лбом к его щеке, ловлю дыхание.

Мы снова замолкаем. Двигатель приглушённо урчит, на стекле тает тонкая кайма инея. Я пытаюсь собрать в кучу разбегающиеся мысли, но они всё время возвращаются к его рукам, к его голосу, к тому, как просто он снимает с меня груз, который я таскала годами. По привычке справляться со всем в одиночку, упрямо шепчу:

— Я не просила тебя вмешиваться.

— Значит, я вмешался без твоей просьбы. Так бывает.

— Да? — я смотрю прямо. — И что теперь?

Хасан не отводит взгляда. И нет в нем ни сомнения, наверняка сочащегося из моих глаз, ни ужаса, ни даже призрачной тени паники.

— Теперь ты поедешь к себе в офис, — спокойно отвечает. — Раздашь поручения и сделаешь вид, что сегодня обычный день.

— Я не про сегодня, — перебиваю его. — Я про нас. Что… это вообще было? И что теперь будет, а?

Мой голос звучит жалко…

Хасан медлит долю секунды, прикидывая, действительно ли я хочу услышать ответ. Потом подаётся ближе и говорит негромко, но довольно-таки безапелляционно:

— Думаю, первым делом ты уйдёшь от мужа.

— Уйду? — сиплю я, зачарованно глядя в его глаза.

— Конечно. И мы будем вместе.

Слова Хасана тяжело падают между нами. Я машинально сглатываю. И в ужасе веду головой из стороны в сторону.