Глава 12

После запоминающегося купания мы вернулись в дом Тредена, по пути не встретив ни одного мэнчи. Бородач счел это благоприятным знаком, настроение его улучшилось. Зажигая очаг, он бодро насвистывал; Млад, тоже повеселевший после прогулки, суетился возле хозяина; Зен лежал на своем месте, и, судя по его ровному глубокому дыханию, уже спал. Я же, сидя на лавке, гипнотизировала взглядом пустой котелок.

Мне очень хотелось есть, но других продуктов, кроме набившей оскомину кислой капусты в кадушке, в доме не было. В животе громко заурчало и Треден, оглянувшись на меня, сказал с пониманием:

— Что, живот с голодухи крутит?

— Ага, — вяло проговорила я, мечтая о сытной и горячей еде. Вот и опустились мои мечты до уровня примитивных физиологических хотений… Это ли не показатель того, в какой кошмар превратилась моя жизнь?

— Я один живу, — вдруг начал оправдываться мэнчи, почесывая бороду. — Чего мне одному надо-то? Утром вприкуску с молоком схомячу кусок-другой хлеба, и на охоту иду. Зверье у нас пуганое, знает, что такое охотник, исхитриться надо, чтобы с добычей домой вернуться. Млад что, он сам себе еду ищет, у меня не просит. А я как приду с охоты, сразу в деревню: продам дичь, и в едальню иду. Наемся досыта, посижу с людьми, побалакаю вдоволь — и домой, спать. Не привыкший я к гостям… ты, верно, думаешь, как так может быть, что в доме охотника мяса нет и жрать нечего?

— Ничего такого я не думаю. На тебя свалились две обузы, да и погода плохая была, так что ты не мог ходить на охоту, — сказала я, улыбаясь.

— Что за хитрая лыба? — с подозрением произнес мэнчи. — Не куплю я тебя, не проси!

— Почему нет? Я тебе совсем-совсем не нравлюсь? — улыбнулась я еще хитрее.

— Выгоню! — рявкнул Треден, пресекая флирт на корню, и покраснел. Пройдя мимо Зена, мэнчи опустил руку ему на лоб проверяя температуру, и, вздохнув, снова посмотрел на меня. — Худющие оба, белые, как тот снег… Накормить бы вас сытно хоть раз, напоследок.

Мой желудок еще раз согласно забурчал.

— Я в деревню, принесу чего-нибудь, — решил Треден, подгоняя Млада к двери. Надев шапку, мэнчи сказал: — Сядь к очагу ближе, отогрейся, Ирина. Я скоро.

Я не стала спрашивать, на какие средства он собирается купить нам еду, и, кивнув, пересела ближе к очагу. Мысль о том, что оставаться с Зеном наедине опасно, появилась в моей голове только когда Треден, выходя, плотно прикрыл за собой дверь. Я опасливо покосилась на желтоглазого — он мирно сопел.

Будем надеяться, так он и просопит до самого возвращения бородача.

Я протянула руки к огню. Огонь… Раньше, в другой жизни, он был для меня просто красивым символом, явлением, которое можно разнообразно запечатлеть в рисунках, но здесь, в тайге, в двенадцатом, отдаленном от центра империи ов-вене, он стал для меня могущественной силой, которая не просто дает свет, согревает в зимнюю стужу и позволяет готовить горячую пищу, но и наполняет душу трепетом.

«Странно, — подумала я, впадая в дремотное состояние. — В этом мире я вспоминаю про душу куда чаще, чем дома, и обыденные вещи приобретают здесь мистический флер: я уже не только лес и зиму, но и огонь обожествляю. Почему так происходит? Мой разум начинает отказываться строить логические цепочки и хочет просто верить в сверхъестественное? Или мои чувства и ощущения, отшлифованные холодом, голодом и болью, приобрели особую яркость?»

— Зачем? — раздалось позади.

Я вздрогнула и обернулась. Зен каким-то образом сумел бесшумно подняться с лежанки и подкрасться ко мне. Вид у него был совсем не сонный: требовательный ясный взгляд говорил сам за себя. Он не спал, притворялся, чтобы усыпить мою бдительность.

— Тебе нельзя вставать, — грозно сказала я, сумев быстро взять себя в руки. — Снова сознание потеряешь.

— То, что ты сделала там, у источника… зачем? — повторил мэнчи вопрос, не сдвинувшись с места. К моему величайшему сожалению, стоял он вполне уверенно, не покачиваясь, и ни за что не держась.

— Я думала, ты захлебнулся. Я хотела тебя спасти.

— Спасти… — промолвил Зен; огонь отражался в его глазах.

Протянув руку, мэнчи схватил меня за шаль и подтолкнул к стене и, прижав меня к ней рукой, навис надо мной. Мое воображение снова разошлось: показалось, что в доме стало темнее… и жарче. Как в преисподней.

Несмотря на то, что Зен не делал мне больно, просто смотрел, я всем своим существом считывала его решимость убить меня прямо здесь, сейчас, в доме Тредена, если я сделаю что-то не так, дам ему хоть малейший повод. Иронично, что ладонь Зена оказалась как раз на моей левой груди, точно над сердцем, которое, испугавшись столь серьезной угрозы, разогналось в бешеном ритме.

— Ты объяснишь мне все, — проговорил он напряженно, — но если я услышу хоть слово лжи, то пойду против закона, и на одну декоративку в империи станет меньше. Зачем ты сделала это?

Я ни мгновения не размышляла о том, правду мне ответить или ложь. Набрав побольше воздуха в легкие, чтобы вразумительно ответить, я сказала:

— Я думала, ты нахлебался воды. Вытащив тебя, я начала делать тебе искусственное дыхание. Это когда в рот наглотавшемуся воды человеку вдыхают воздух, чтобы он очнулся… Я не понимаю, что тебя так возмутило. Я просто хотела тебя спасти.

Не знаю, что убедило Зена в том, что я не лгу: мой голос или сердце, трепыхающееся рыбкой под его ладонью, но он принял мой ответ и убрал руку с моей груди.

— Дикарка… темная голова… — выругался он под нос. — Явилась из самой задницы мира и еще многого не знаешь. Только это тебя спасло.

Зен тяжело, словно силы разом его оставили, дошел до лавки и опустился на нее. Лицо мэнчи стало серым, руки задрожали. Меня мороз по коже пробрал, когда я осознала, что если бы мой ответ показался Зену неубедительным, он бы без сомнений меня убил — он готовился к этому, воззвал ко всем ресурсам своего ослабленного тела! В очередной раз я оказалась на волосок от смерти.

— Я сделала что-то ужасное по вашим законам? — осторожно спросила я.

— Ты повторила знак власти мэзы. Касаясь губами губ мужчины или мэнчи, мэза объявляет его своим рабом. Это священный ритуал Мэзавы и самое страшное унижение для имперца. Унижение, которое можно смыть только кровью мэзы.

Унижение, которое можно смыть только кровью мэзы… Я прикусила язык, чтобы не сказать ничего такого, что могло бы расстроить Зена еще больше. Хотя куда еще больше? Я не просто нанесла ему страшное оскорбление, но еще и показала, что использую ритуалы Мэзавы. Пожалуй, любой имперец, а не только Зен, взбесился бы и прирезал меня на месте за такое.

— Клянусь, я не знала…

— Поэтому ты жива. А еще потому, — добавил со зловещей ухмылкой Зен, — что никто этого не видел.

— Даже если бы увидел, я не мэза, а декоративка, — дрожащим голосом произнесла я. — Дикарка темная, в законах несведущая. Какой с меня спрос?

— Несведущая… но вела себя как сведущая. Ты была сверху. Это часть ритуала: быть сверху того, кого принимаешь в свои рабы.

Судя по голосу, Зен всерьез подумывал о том, что страшное оскорбление все-таки надо смыть моей кровью.

— Так убей меня! — предложила я звенящим от эмоций голосом, и развела руки в стороны. — Я все равно никогда не впишусь в вашу империю! А ты хочешь меня убить, я знаю! Треден не осудит тебя! Никто не осудит!

— Не-е-е-ет, — задумчиво протянул Зен. — Если я тебя убью, кто вернет мне золото?

— Золото? — растерянно повторила я.

— Да, золото. Ты не избавишься от меня, не заплатив по долгам, Ирина. Я куплю тебя снова или выиграю, пока не вернешь золото.

— У тебя нет денег, чтобы меня купить! — сказала я, всей душой надеясь на это, но интуиция и лицо Зена подсказали, что деньги у этого желтоглазого все-таки имеются. Меня перекосило от осознания, что я снова могу стать собственностью этого нехорошего, мягко говоря, человека.

— Ты мне так же противна, как и я тебе, — бросил Зен. — Меньше всего я снова хотел бы возиться с тобой. Но только так ты можешь вернуть мне золото; по закону только хозяин декоративки имеет право на выгоду, которую она приносит. Я буду использовать тебя в ловле гуи, но в свободное время ты можешь рисовать и делать вещи, о которых рассказывала Треду. Мне по большему счету все равно, как ты будешь возвращать деньги. Но ты мне их вернешь. За месяц.

— Я ничего тебе возвращать не буду!

— Будешь. Пятьдесят золотых монет.

Я знала, что за меня Зен получил десять, поэтому справедливо возмутилась:

— Ско-о-олько?

— Из-за тебя я потерял деньги, время, а потом еще и жизнь чуть не потерял. Помимо этого, ты должна заплатить мне за то, что я оставил тебя в живых после того, что ты сотворила сегодня. Так что пятьдесят монет это еще мало. Если я не получу их, то распорядитель узнает, что ты пыталась меня убить. В свидетели я призову Тредена. Тебя накажут очень строго.

— Тебя самого накажут! Ты убил тех двоих!

— Кого ты призовешь в свидетели? — спокойно спросил Зен. — Тредена? Он будет за меня. Кто будет готов разделить с тобой наказание, если судья сочтет тебя виноватой? Кто за тебя поручится?

— Ладно! — согласилась я, понимая, что мое положение хуже некуда. — Я раздобуду золото! За месяц! Только имей в виду: если ты хоть пальцем меня коснешься в этот следующий месяц, я сама тебя убью! Коварно, унизительно! От меня ты получишь только деньги!

— Ничего, кроме денег, мне от тебя и даром не надо, — проговорил он с отвращением, которое меня задело. Это он испортил мою жизнь, он поймал меня, он — причина всего! И еще смеет смотреть на меня с отвращением! Это я должна смотреть на него так!

— Хорошо, Зен, ты получишь свои пятьдесят монет, — злобно проговорила я и пошла в свое укрытие, в спасительный угол, чтобы скрыться за занавеской.

Несмотря на пережитый стресс, я была довольна происходящим. Появилась в моей «декоративной» жизни определенность и четкая цель помимо главной цели — возвращения домой. Итак, цена моего спокойствия — пятьдесят золотых монет. Даже если Зен не сумеет меня выкупить на следующий месяц, и я попадусь другому мэнчи, все равно я желтоглазому верну деньги. Пусть подавится ими, мерзкое жадное животное…

Мой первый «декоративный» месяц подошел к концу, и Зен вернул меня распорядителю общественной собственности двенадцатого ов-вена — Гадо. Чтобы он смог оценить, остаюсь ли я в кондиции, мне пришлось раздеться. Позже я узнала, что это обязательная процедура: если хозяин искалечил декоративку или нанес ей значительный внешний урон, его серьезно наказывали.

— Исхудала и подурнела, — заметил толстяк, разглядывая меня. — Но все такая же злобная. Сдается мне, ты мало ее бил.

— Она свое получила, — безэмоционально ответил Зен.

«Как и ты свое», — про себя сказала я.

— Ладно, проваливай, — небрежно проговорил Гадо, и желтоглазый вышел из помещения.

Мне сразу легче, словно с рук упали тяжкие оковы, и свободнее задышалось. В очередной раз напросилось сравнение моего первого хозяина с Младом. Зен — тот же волк, только в человеческом виде, и рядом с ним пребываешь в состоянии полной боевой готовности. А с остальными, куда более влиятельными людьми, я почему-то чувствую себя увереннее. Может, потому что не обладают они этой давящей, парализующей энергетикой дикого зверя, как у Зена?

— Одевайся, — бросил мне распорядитель. — И приведи себя в порядок. Ярмарка через день, а я намерен тебя продать.

Я торопливо натянула свое драное тряпье и пошла за знакомым юнцом-слугой в знакомое место. Женщин в этот раз было не так уж много: одни, собравшись в кучки, жадно обменивались рассказами о том, какой выдался месяц и какой попался на этот раз хозяин, другие заняли места на лежанках, третьи собрались у огня и ждали, когда сварится похлебка. Я поискала взглядом Ангела и, не найдя, пошла занимать лежанку. Есть мне не хотелось (Треден напоследок досыта нас накормил), общаться — тоже. Найдя более-менее укромное место, я улеглась, подложив под голову сверток с одеждой, и закрыла глаза.

Не успела я задремать, как меня потревожили: кто-то бесцеремонно затряс меня за плечо. Открыв глаза, я увидела неприятное лицо того юнца, который минут пятнадцать назад привел меня сюда.

— Поднимайся и тепло одевайся, — бросил он напыщенно, подражая распорядителю.

— Зачем? — спросила я, зевая.

— Тебе какое дело? Делай, что говорят! — еще более напыщенно сказал он.

Я неторопливо поднялась, утеплилась, затолкала свои пожитки под лежанку и пошла за мальчишкой, который явно нервничал в присутствии стольких женщин. Или его нервировало что-то другое? Морща нос от спертого запаха, юный спутник вывел меня на улицу, где нас ожидало двое крепких молодцев. Один из них достал из кармана темный платок и, подойдя ко мне, повязал его на моей голове так, чтобы моя глаза были полностью закрыты, и я не могла ничего разглядеть. Проверив, хорошо ли сидит повязка и не вижу ли я лишнего, меня ощупали, выискивая, нет ли при мне чего-то эдакого, взяли на руки и понесли куда-то. Это меня испугало, но возмущаться и дергаться я не стала: вместе с испугом пришел и интерес. Юнец, судя по звукам, с этими двумя не пошел, вернулся прислуживать Гадо.

Меня несли в полном молчании, быстро. Я заставляла себя не бояться и готовилась к любой неожиданности; при этом ориентировалась по звукам. Шаги моего эскорта по снегу, их дыхание, мое собственное дыхание, отголоски чьих-то разговоров, звон, собачий лай, шаги по камню, скрип, угрюмое: «Разрешение?», шелест бумаги, недовольное «Проходите», снова шаги по камню, еще одна дверь… Зрение — несомненно, очень важное чувство, но и другие могут дать немало информации. Я почти сразу поняла, что меня доставили не абы куда, а во дворец, и с наслаждением вслушивалась в его звуки, ловила его ароматы, чувствовала, как скользят теплые потоки воздуха по коже…

Это был иной мир — мир благополучия, сытости, тепла… Я ничего не видела, но само осознание того, что я во дворце, том самом многоярусном сложном дворце, который запечатлелся в моей памяти яркой картиной с того момента, как я увидела его на изображении на развалинах, наполнило меня трепетом и предвкушением перемен. Меня донесли, куда нужно, опустили, поставили на ноги, связали руки за спиной. Какие-то люди приходили и уходили, проходя совсем рядом со мной, мельтешили в коридоре, тихо-тихо шептались… Стало тише, пропал шепот, прекратилось бестолковое движение. Кто-то, одетый в нечто шелестящее, подошел ко мне.

— Ира… — услышала я знакомый сдавленный голос. — Ирочка!

Я не поверила своим ушам. Встреча с Леной казалась мне невозможной… Я успела уже принять тот факт, что мне, презренной декоративке, никогда не позволят оскорбить своим видом драгоценную мэзу, оберегаемую, как сокровище — я считала, меня принесли к какому-нибудь ни-ову, которому Шариан что-то обо мне наболтал. Замерев, как истукан, я забыла даже, как дышать — вдохнула только, когда с меня сняли повязку. Проморгавшись, я увидела перед собой мэзу.

Зеленое платье с золотым шитьем, откинутая с лица вуаль… золотые браслеты на руках, вдетые в уши серьги-подвески с желтыми камнями, переливающимися сытым блеском на свету… пронзительно белокурые волосы, мерцающие от золотой пудры, удерживаются тонким обручем и завиты крупными волнами… нежное лицо с милыми щечками вроде знакомо, и в то же время — совершенно неузнаваемо. Глаза подведены черным и золотым, брови тоже в золоте, яркий румянец на щеках явно ненатуральный, а губы алеют.

Лена? Нет, мэза.

Она смотрела на меня так же долго, как я на нее, и в ее взгляде читалось такое же недоверие: ту ли Иру, которую знала, хоть и недолго, она видит перед собой, или это худое истощенное существо только отдаленно ее напоминает?

— Понимаю, сложно поверить, но это действительно я.

Мои слова вывели Лену из транса неверия. Она порывисто обняла меня, крепко-крепко, и вжалась лицом в мое плечо. Сжимая меня, мэза заплакала, и во мне самой что-то дрогнуло, растаяло, и я заплакала тоже…