Глава 14

Я вернулась, когда уже стемнело; многие декоративки спали. А те, что не спали, не обратили на меня особого внимания. Я решила, что опасно выпячивать свое нежданно обретенное богатство. Хоть тулуп и был хорош, но все же это был тулуп, а не шуба, к тому же под ним не видно было красивого платья. Лежанку, которую я «забила», заняла другая женщина, но я не стала ее выгонять, и устроилась в другом месте. День у меня выдался насыщенный, так что, стоило мне склонить голову, как я сразу заснула.

Разбудила меня утренняя суматоха прихорашивающихся к ярмарке декоративок; помещение заполнял шум, сотканный из взволнованных женских голосов. Я зевнула, потянулась, потрогала пузатую сумку…

Лена меня просто спасла, ее помощь была как нельзя кстати!

«Сегодня все будет иначе, — решила я. — Сегодня меня будут не разыгрывать, а продавать, и я покажусь перед публикой таким дорогим товаром, что Зену точно не хватит денег, чтобы меня купить.

Тогда и золото ему, может быть, не придется отдавать… а если он и подойдет ко мне, то я протяну ему платок, в который спрячу золото, и можно будет забыть о желтоглазом».

Повесив ремешок сумки на плечо, я сходила умылась, затем наведалась в закуток, где справляли нужду, и вернулась в общее помещение, чтобы самой подготовиться к ярмарке. Для начала я распустила косу, которую вчера наскоро заплела, расчесала волосы гребнем, и убрала с помощью красивых деревянных шпилек в высокий пучок, чтобы открыть свои лицо и шею. Разобравшись с волосами, я достала из сумки шкатулку, в которую Лена убрала косметику, и, найдя в одной из склянок нечто красное и похожее на помаду, подкрасила губы и нарумянила щеки.

— Ой, — пискнула какая-то девушка, оказавшись возле меня. — Можно мне тоже?

— Ага, — разрешила я, и протянула ей шкатулку.

Это действие возымело особый эффект: декоративки, находящие поблизости, которые, казалось бы, совсем не обращали на меня внимания, все вдруг ринулись ко мне, стали наперебой спрашивать мое имя, щупать глазами меня и то, во что я одета. Растерявшись, я попятилась назад, непроизвольно прикрывая собой сумку.

— Что, еще одна бывшая? — раздался тягучий голос, и, небрежно отпихнув в сторону декоративок, вплотную ко мне подошла женщина… нет, не женщина — баба. Высокая, полная, ярко, но безвкусно одетая, сильно накрашенная, она уперлась руками в свои выдающиеся бока и посмотрела в мое лицо. Прочие женщины при ее появлении замолкли, отошли назад, оставляя ей одной право говорить со мной.

— Как звать? — насмешливо спросила баба.

— Сначала ты назовись, — в тон ей ответила я, и сложила руки на груди.

— Бы-ы-ывшая, — протянула она, начиная обходить меня кругом. — Все вы такие спесивые поначалу… говорить с нами не хотите, нос воротите. Но я тебя научу нашему закону. Вижу, одежки у тебя хорошие… Будет чем налог оплатить.

— Какой еще налог?

— Бабский налог! — усмехнулась она, и я подумала про себя, что не ошиблась, сразу определив ее в «бабы». — Каждая бывшая при появлении платит наложек, чтобы прописаться как декоративка, стать нашей. Сумку сюда давай, я сама выберу, что взять.

— С чего ты взяла, что я «бывшая»? — спросила я, снова вешая ремешок своей сумки на плечо и на всякий случай прикрывая ее руками. — Я с самого начала декоративка, между прочим.

— Брехня. По тебе сразу видно, кто ты. Так что не жмоться. Давай мне сумку.

Грозная баба требовательно вытянула руку.

— Повторяю: я не была мэзой и сразу была назначена декоративкой! Я месяц прожила в тайге с мэнчи, а это все получила как плату за работу. Вчера меня водили во дворец к любимой мэзе отца Хауна. Она хотела, чтобы я ее нарисовала. За это мне вещами и заплатили.

— Все равно давай сумку, у нас принято делиться.

— Охотно поделюсь с теми, кто помогал мне месяц назад, когда я умирала от жара, — сказала я, прищурилась, и без особой надежды поискала взглядом лица тех женщин, которые возились со мной. Особенно я хотела увидеть прекрасное лицо Ангела. Но, увы, ее я не увидела.

Грозной бабе надоело ждать, и она схватилась за ремешок сумки, и так его рванула, что я полетела в ее «жаркие объятья». Схватив меня за подбородок, она прошипела мне в лицо:

— Ты мне тут не выделывайся, сопля зеленая. Я у Гадо заместо глаз и ушей, он меня ценит.

— А меня боится, — спокойно ответила я и пихнула бабу в грудь. Так как она ремешок не выпустила, он лопнул, и сумка упала на пол, при этом из нее вывалился платок, в который Лена завернула один из мешочков с золотом.

Какая-то пронырливая декоративка успела молниеносно наклониться, взять платок и развернуть его. При этом мешочек с золотом тяжело, с характерным звуком, упал на пол, и все взгляды приковались к нему.

Миг я пребывала в оцепенении того рода, когда не знаешь, то ли это закон подлости работает, то ли сам оплошал, затем схватила мешочек с золотом, сунула его в сумку, сумку подняла, и с грозным видом подошла к юркой девке.

— А ну верни, — железным голосом потребовала я.

Девка покачала головой и вжалась в толпу; женщины тут же прикрыли ее. Теперь в их взглядах не было любопытства, только жадность. Они были стаей, они хотели красивых вещей и денег. А еще показать «новенькой» место.

— Видели? — проговорила баба удивленно. — У нее и золотишко имеется, а она его от нас крысит! А как же взнос? Как же наложек?

— Платок вы забрали, вот вам и наложек, — сказала я и попыталась обойти людскую стаю, но они не желали меня выпускать.

Баба преградила меня путь и снова вытянула руку.

«Одна против всех… Если не отдам сумку сама, отнимут», — подумала я, непроизвольно прислоняясь спиной к стене.

Лица женщин стали затуманиваться перед глазами, а вместо них стали появляться лица девочек лет восьми-девяти. В начальной школе я была самой полненькой, к тому же носила очки, и этого вполне хватало, чтобы меня дразнить. Но нападали на меня и травили за другое, за то, что я любила высказывать свое мнение и во всех школьных мероприятиях участвовать, затмевая признанную принцессу класса. Принцессе это, конечно, не нравилось, и она подговаривала свиту меня наказать. Пару раз они доводили меня до слез словами, иногда надолго закрывали в туалете, однажды окатили грязной водой из ведра, которое оставила уборщица… В один прекрасный момент я поняла, что так дальше продолжаться не может и решила со всем разобраться сама. Я подошла к принцессе класса и предупредила, что если она еще раз ко мне пристанет, я отправлю ее в ад. Да-да, именно так я и сказала, подражая герою какого-то американского боевика.

Принцесса рассмеялась и сказала: «Что эта свинья хрюкнула?», а потом мой сжатый кулак влетел в ее лицо. Этот маневр я тоже скопировала с американского фильма. Причем скопировала так хорошо, что принцесса упала, а ее нос потом долго заживал… Ох, и скандал был! Родители и класснуха долго на ушах стояли. Зато с тех пор в классе меня не называли Ирой-свиньей. Я стала Ирой-ад или Адской Ирой. И никто больше не пытался меня обижать.

Воспоминание подсказало, что делать. Я сжала кулак и вложила в него мысленно всю свою силу.

— Я не буду платить никакой «наложек», — ровным голосом сказала я, глядя точно в глаза бабы. — Это мои вещи и мое золото. Я их заработала и никому не отдам.

Баба пошла ко мне. Моя рука взлетела словно бы сама собой, резко, как отпущенная пружина. Как и тогда, в детстве, удар удался — главным образом потому, что его не ожидали. Моя противница не упала, но с места я ее сдвинула; раздался жалобно-удивленный всхлип-всхрип.

Я на этом не остановилась и, подойдя вплотную к бабе, отчеканила:

— Запомни раз и навсегда, что меня трогать нельзя. Я не боюсь ни тебя, ни Гадо, ни Хауна, ни ваших богов. Каждый, кто ко мне сунется, получит в морду. В лучшем случае.

Не знаю, слышала ли меня она, ведь полностью погрузилась в переживания о своем носе, зато меня определенно слышали другие декоративки. Я перехватила поудобнее сумку в руках и пошла прямо на толпу с невозмутимым лицом терминатора.

Толпа пропустила меня… Только оказавшись от этих бабищ подальше, я выдохнула и позволила себе испугаться. И, посмотрев на руку, увидела, как стремительно она опухает.

«Адская Ира… — произнесла я про себя. — Только такую Иру этот мир и заслуживает».

Декоративки не осмеливались больше ко мне подойти, и, потирая свою опухшую руку, я понимала, что дело не в моем феерическом хуке, а в том, что я при всех заявила, что плевать хотела на нынешнюю власть — людскую и божественную.

Хмурый тип, рекламирующий товар-декоративок на площади, явился в назначенное время и приказал нам стать в ряд, чтобы разделить на четыре категории от самых лучших, которых можно сбыть дорого, и до самых худших, которых отдают практически за бесценок.

В прошлый раз меня забрали последней, в этот же раз Хмурый сразу обратил на меня внимание. Еще бы: перед ним стояла теперь не измученная избитая девчонка в обносках, снедаемая жаром, а чистая, благоухающая, красиво одетая молодая женщина. Приблизившись, он с удивлением на меня воззрился.

— Новенькая?

Я покачала головой и улыбнулась, наслаждаясь произведенным на ни-ов эффектом. Он меня не узнавал и недоумевал, что я среди декоративок. Раз так, у меня сегодня есть весьма неплохие шансы заполучить богатого хозяина и предстоящий месяц провести в хороших условиях.

— Господ-и-и-ин, о господи-и-и-н, — раздался плаксивый голос бабы. — Эта новая декоративка чуть не убила меня…

Хмурый посмотрел в сторону умирающего лебедя, производящего столь жалостливые звуки, и, обнаружив, что лебедем является здоровенная крепкая женщина средних лет, превратился в удивленного.

— Ливэт? — произнес он, глазам не веря. — Что с твоим лицом?

— Она хотела меня убить, — пожаловалась несчастная, и большинство декоративок горячо подтвердили ее слова. — А я всего-то хотела посмотреть ее сумку…

— Она испугала нас всех! — встряла та бойкая девка, что стащила мой платок. — Вызверилась, как волчица, глазами пыхнула, а потом как даст бедной Ливэт в нос… И говорит такая: «Мне никто не указ, даже боги!»

Хмурый недоверчиво покосился на меня, очевидно размышляя, как такая хрупкая девушка как я могла напугать стольких декоративок, но, заметив припухлость и красноту на моей руке, прищурился.

— Так ты ударила Ливэт? Ты знаешь, какое наказание ждет того, кто портит собственность империи, особенно перед ярмаркой?

— О, господин, — печально вздохнула я, и кротко опустила взгляд, чтобы ни-ов не успел разглядеть, что он так и фонтанирует иронией, — я просто испугалась, когда эта женщина приблизилась, и, резко развернувшись, нечаянно задела ее лицо плечом… Я не хотела ее обидеть…

Декоративки возмутились, но Хмурому такая версия события понравилась куда больше той, которую ему озвучила Ливэт. Это означало, что произошло недоразумение, а на недоразумение можно и глаза закрыть, тем более в такой важный день. Он жестом заставил всех замолчать, и, напомнив грозно, что драки строго запрещены, разделил нас на категории. В этот день в категорию лучших попали семь женщин; после недолгого осмотра нас отправили на ярмарку.

Морозец стоял крепкий, на небе — ни облачка. Площадь сверкала под солнцем и, казалось, поскрипывала. Люди темной оживленной массой перемещались по площади. Я спрятала нос в теплый воротник и подумала, что сегодня мне обязательно должно повезти с покупателем, ведь повезло уже дважды — когда я испугала бабу, и когда Хмурый поверил мне.

Нас отвели к возвышению, пересчитали; Хмурый придирчиво оценил каждую декоративку, хорошо ли выглядит, как одета, и, решив, что все лапочки, пригласил распорядителя оценить, какой сегодня товар предлагается благородным ни-ов. Распорядитель Гадо медленно подплыл к нам в своих песцовых мехах.

— Ну-с, сколько сегодня хороших? — лениво спросил он.

— Больше, чем в прошлый раз.

— С кого предлагаешь начать? Ловцы сегодня на ярмарке, они готовы отвалить немало золота за хорошую декоративку. Им обязательно надо угодить.

— Я предлагаю эту, — произнес Хмурый, и указал на меня.

— Х-м-м-м, — задумчиво протянул Гадо и пригляделся ко мне. — Ну-ка покажи лицо, милая…

Я выпростала нос из воротника и взглянула на толстяка. Лукаво взглянула — не сумела удержаться. Тут уж распорядитель меня узнал и от потрясения чуть не упал; двоим телохранителям даже пришлось поддержать бедного толстяку за руки, чтобы его благородие не упало неблагородно при всем народе.

— Эта! — взвизгнул он. — Дикарка?! Ты что, умом повредился, тупица?

Хмурый побелел лицом.

— Эта та самая! — продолжал изливать возмущение Гадо. — Та самая злобная дрянь, которую мы разыгрывали между мэнчи в прошлом месяце!

— Но… — пискнул бедный «продавец», — она… я не узнал…

— Ты должен знать весь товар в лицо! — вскричал раскрасневшийся Гадо. — Почему я сразу узнал ее дикие глазищи, а ты нет? За что я тебе плачу, болван?

— Так вы сами сказали, что в этот раз она идет на продажу и вы хотите сбыть ее подороже!

— Но не в первой партии! Я никогда не рискну продать ее ни-ов! Пусть мэнчи ее покупают! Слышал меня? Продай ее как можно дороже, но продай мэнчи! Только мэнчи!

Хмурый кивнул и покаянно опустил голову, а я вздохнула про себя.

Что мне Лена пожелала? Чтобы меня купил благородный ни-ов и влюбился без памяти? Ха! Гадо не позволит этому случиться… Сказки не будет.

Два часа спустя я убедилась в том, что везение меня покинуло. Когда меня вывели на продажу, благородные ни-ов уже разобрали «высший сорт» декоративок и покинули торги; остались одни мэнчи. Хмурый вывел меня на возвышение, объявил и назвал первую цену. Почти сразу несколько человек вызвались меня купить. Я щурилась, выглядывая их лица и одежду, но покупателей становилось все больше, и вскоре я устала бестолково прочесывать толпу своими близорукими глазами… Хмурый, отлично знающий публику, разогревал ее, повторяя, как заклинание, мои козыри: «молодая», «красивая», «с вещичками».

Помня, что в прошлый раз мне пришлось довольно долго ждать, прежде чем обзавестись хозяином, я приготовилась к долгим торгам, однако все закончилось довольно быстро. Знакомый голос громко назвал сумму, которая значительно превосходила те, что называли прежде, и, прищурившись, я увидела Зена, который вышел в первый ряд. Он повторил сумму, и Хмурый, узнав его, обрадованно проговорил:

— Бывший владелец этой декоративки не хочет с ней расставаться и готов выложить немало золота за нее! Что скажете, народ? Есть кто, готовый перебить эту цену?

Таковых не нашлось, что естественно, учитывая, какую сумму озвучил желтоглазый. Еще немного попрыгав перед толпой, Хмурый сдался и объявил меня проданной. Повторились те же действия, что и месяц назад — Зена пригласили на возвышение, подтолкнули меня к нему и вручили значок хозяина декоративки. Как только наши приметы занесли в список, мы спустились с возвышения, даже не поглядев друг на друга.

Мэнчи не приветствовали нас, как тогда, когда Зен меня выиграл, не расступались благоговейно, а смотрели очень недружелюбно, даже пихали. «Видимо, — подумала я, — у них уважают мэнчи только, когда он декоративку выигрывает, а не покупает». Зену пришлось взять меня за руку и прикрывать своим телом, выбираясь с площади; я жалась к нему и трепетно прижимала к груди драгоценную сумку. Но все равно свои богатства я не уберегла: кто-то грузный налетел на нас, лишая равновесия, а кто-то ловкий выдернул сумку из моих рук. Я остановилась, пораженная наглостью столь прямолинейного воровства; прищурившись, я успела заметить желтую шапку вора.

— Моя сумка! Ее украли! — выпалила я, опомнившись, и вцепилась в плечи Зена.

— Тряпье не жалко, — ответил безразлично Зен.

— Но там золото! — трагически прошептала я и встряхнула его. — Лови вора скорее, а то, клянусь, я тебя при всех поцелую и ты никогда от этого позора не отмоешься! Вон тот в желтой шапке стащил сумку!

Судя по тому, как Зен стрельнул взглядом по толпе, вычленяя вора, он мне поверил сразу (или же испугался угрозы, что я могу его поцеловать). Крепче перехватив меня за руку, он буквально выдернул меня из толпы и потащил за собой к дому, мимо которого пробежал вор. Оглядевшись, Зен толкнул меня к стене дома, за гору поломанных досок.

— Оставайся здесь! Если попробуешь сбежать, имей в виду, что…

— Да лови его скорее, лови!

Зен кинулся за вором, а я, прищурившись, стала выглядывать их обоих. Вор свернул в переулок, мой хозяин — за ним. Я вжалась спиной в стену и, тяжело дыша, стала надеяться на то, что Зен сумеет догнать наглого воришку.

«Здоровый мужик, ноги быстрые, глаза зоркие, должен догнать, — убеждала я себя, всматриваясь в место, откуда они нырнули в глубь переулка. Прячась за досками, я могла не беспокоиться, что меня кто-то выглядит и пристанет. Какай-то мэнчи быстро прошел мимо меня, не заметив, и кинулся к переулку.

Мое сердце сжалось в дурном предчувствии. А не сообщник ли это того типа в желтой шапке? Не тот ли громила, который пихнул нас? Мэнчи исчез в переулке. Я замерла, напряженно раздумывая, что делать. Мне, конечно, разумнее всего оставаться здесь, в своем укрытии, да переживать о золоте — не о Зене же? Но что, если Зена там эти двое сейчас ухайдакают? Тогда и мой хозяин придет в негодность, и я останусь без защиты, и золото пропадет.

Я огляделась, выбрала одну доску и последовала к переулку. Дойдя до него, я осторожно заглянула внутрь и увидела Зена, склонившегося над поверженным вором. Сумка, моя драгоценная сумка лежала рядом с вором… А к Зену сзади подбирался громила. Если, конечно, верить, что мое слабое зрение картинку передало верно.

Я хотела крикнуть «Обернись», но мой крик запоздал бы: Зен уже прыгнул в сторону, как большая кошка, и громила рассмеялся. Они заговорили о чем-то, стали кружить возле сумки. Сколько я ни щурилась, не могла разглядеть, есть ли что-то в руках у сообщника вора. Последний кинулся на Зена, и они сцепились…

Мне так и не довелось ни разу увидеть, каков Зен в «бою»: на прошлой ярмарке я все пропустила, потому что в глазах темнело от жара, а его разборки с мэнчи из лесу не увидела, потому что убежала. Этот раз исключением не стал: я мало что видела из-за миопии, только смутные движения, звуки ударов…

Что-то зашевелилось за ними, и немного погодя я с удивлением распознала вверху темного силуэта нечто желтое… и свою сумку. Пока Зен и громила боролись, вор очнулся, стащил сумку и решил сбежать!

Я прижалась спиной к стене, перехватила в руках доску и приготовилась достойно его встретить. Услышав его приближение, я замахнулась доской и… еще один удар у меня сегодня получился на славу. Я точно рассчитала время и высоту замаха, так что поверженный доской воришка рухнул.

Почти сразу же из переулка выбежал взъерошенный Зен; он чуть не споткнулся о новое препятствие. Увидев меня с доской в руке, он, шумно дыша, прорычал:

— Я же сказал, чтобы ты оставалась на месте! Когда ты научишься подчиняться?

— Когда до тебя дойдет, что я никогда не буду подчиняться? — прошипела я.

Мы обменялись истинно вражескими взглядами — долгими, пронизывающими, прищуренными… Только вот в этот раз Зен сдался первый. Усмехнувшись, он произнес:

— А вообще ты неплохо сработала. Вовремя.

Я не сразу поверила своим ушам. Он меня похвалил? После недолгого молчания я неохотно ответила:

— И ты быстро среагировал.

— Я просто испугался, — со смешком сказал он. — Ты была страшна в тот момент.

Я фыркнула и, склонившись, забрала сумку. И прямо здесь, на улице, вручила ее Зену.

— Золото внутри. Все пятьдесят монет.

— Если ты не лжешь… откуда деньги?

— А у тебя откуда деньги? — ответила я вопросом на вопрос. — Ты же нищий охотник.

— Охотник может дорого сбыть добычу. Но как дикая декоративка может раздобыть деньги?

Я сжала губы, и наш разговор снова застопорился, а взгляды — снова схлестнулись. Второй раз за сегодня Зен первый отвел свой взгляд и… вернул мне сумку. В ответ на мой недоуменный вид он ответил:

— Если я понесу женскую сумку, это будет подозрительно. Не бойся, Ирина, если там действительно золото, то его у нас никто не отнимет.

Довольный блеск его глаз показал, что он верит мне. Тогда, на площади, тоже сразу поверил… А ведь даже мгновения неверия могли дать вору возможность скрыться с наших глаз… Неужели в тот момент на площади я действительно была так страшна, что Зен даже не допустил мысли о том, что я лгу? Или он банальным образом испугался угрозы поцелуя?

Тогда это смешно, честное слово. Только в этом мире грозного охотника можно застращать обыкновенным поцелуем!