Глава 18

Когда мы пришли к горячему ключу, стало совсем темно, и мне расхотелось греться.

— Зе-е-ен… — протянула я, бессмысленно оглядываясь. — Ты хорошо видишь в темноте?

— Да.

— То есть ты сможешь отвести меня к дому Тредена и точно не заплутаешь?

— Не заплутаю, — усмехнулся он, швырнул сумку передо мной и сказал: — Иди грейся.

— Ты иди. Я расхотела в воду лезть.

— Не бойся, мэнчи не пойдут сюда с наступлением темноты. Опасаться стоит только хищников, поэтому я останусь стеречь тебя. Ну же, иди. Ты ведь хотела «ванну».

— Не хочу уже. Давай уйдем, — я передернула плечами, съедаемая опасениями, что из темени на нас таращатся множество врагов, и как только кто-то из нас залезет в воду, они непременно явятся. Это изначально была плохая идея: устраивать купание в тайге ночью…

— Хотя бы ноги погрей, — предложил Зен.

После недолгого колебания я согласилась; ступня в прохудившемся ботинке совсем заледенела. Мэнчи устроил свою сумку меж камней у самого берега так, чтобы я смогла на нее сесть. Я села, разулась, закатала штанины повыше, стащила поочередно две пары носков и осторожно опустила ступни в воду.

— А-а-а-ах… — вырвалось у меня. Я уже и забыла, насколько изумительной температуры вода в этом источнике: не просто теплая, а горячая, но совсем не кипяток. Сама природа позаботилась о том, чтобы эта вода не просто согревала, а нежила и расслабляла…

Пока я грела ноги, Зен прошелся туда-сюда, вглядываясь в лес. Затем он встал напротив, сложив руки на груди — фигура, утопающая в тенях — и замер. Я поболтала ногами в воде и вздрогнула, услышав резкий звук.

— Ветка, — лениво прокомментировал Зен.

Я продолжила болтать в воде ногами, но приятные ощущения уже не приносили удовлетворения. Я вспоминала лицо убитого ни-ов, его зелено-карие глаза с густыми опахалами ресниц, его голос, даже запах изо рта — свежий, мятный… также я вспоминала, как его тело упало в яму и звук, отвратительный звук, с которым колья вонзились в…

Чтобы отвлечься, я снова стала смотреть на Зена. Поглощенный ночным мраком, он тоже стал казаться мне призрачным и опасным… конечно, он всегда мне кажется опасным, но теперь к этому примешивалась еще и сверхъестественная жуть. Будь у меня нормальное зрение, было бы не так тревожно находиться в темноте…

— Зачем ты притворялся тогда, что утонул? — спросила я.

— Чтобы узнать, будешь ли ты меня спасать.

— И зачем же тебе понадобилось это узнать?

— Ты хотела меня убить и обещала взглядом, что повторишь попытку. Нужно было убедиться, что моя смерть не главная твоя цель.

— Ха… да мне плевать на тебя, Зен. Я бы точно не стала тратить свои драгоценные силы на твое убийство. Так что можешь расслабиться.

— Не могу, — возразил он, и я с удивлением распознала в его ответе нотки иронии. — Каждый раз, становясь к тебе спиной, я представляю, как ты заносишь руку с оружием.

— О-о, как приятно! Ты боишься меня!

— Но ты боишься меня больше.

— Скорее опасаюсь.

— Боишься, — возразил Зен. — Настолько боишься, что у тебя дыхание сбивается, стоит мне только подойти. А если я тебя касаюсь, то…

— Какая разница, боюсь я тебя или нет? — резко спросила я, прервав его. — Между нами договор, и от участия в охоте я не отказываюсь. Не имеет никакого значения, что мы, мягко говоря, друг друга не любим. Нас объединяет дело. И деньги, я надеюсь.

Желтоглазый ни о чем больше не говорил. Дождавшись, когда я согреюсь, он отвел меня к дому Тредена. Мы шли через ночь в гнетущем молчании — враги, связанные договором. Хоть мы и боялись друг друга, не говоря уже об откровенной неприязни, балансирующей на грани с ненавистью, все же между нами установилось доверие.

Треден обрадовался нам (честно говоря, сложно представить гостя, коему он бы не обрадовался), и предложил пива, которое принес из деревенской едальни. Зен, ухмыляясь, заметил, что мы пришли как раз вовремя, а хозяин дома, уже немного захмелевший, хрипло рассмеялся. К пиву нашлась прекрасная закуска — сухарики, натертые чесноком. Я устроилась на самом краю лавки и, повернувшись к очагу, смотрела в огонь да прихлебывала темное крепкое пиво.

Млад спал у стены, а мэнчи тихо обсуждали новости да обменивались мнениями о том, когда боги залютуют и нашлют морозы, и когда, соответственно, идти на охоту и запасать продукты. Быстро разомлев, я стала клевать носом, но не забывала мотать на ус все, о чем говорили Зен с Треденом. Желтоглазый так ни разу и не обмолвился о своих грандиозных планах по добыче яиц гуи.

Десятый раз зевнув, я поблагодарила Тредена за пиво и легла на той лежанке в углу, где спал раньше Зен. Подложив под щеку ладошку, я смежила веки и утонула в зыбучих песках сна.

…Нос замерз, а это значит, очаг стал остывать. Я пошевелилась и открыла глаза. Ночь, тихо воет ветер, ветки елей царапают дом… В туалет хочется, причем незамедлительно. Я зевнула, потянулась и встала, стараясь производить как можно меньше шума.

В другом углу должен быть ночной горшок (хотя вряд ли грубо слепленная глиняная емкость, прикрывающаяся крышкой, может носить столь гордое звание). Я по стеночке дошла до угла и — о, ужас! — емкости не обнаружила. Куда Треден ее сунул? Небось, к себе поближе передвинул…

В темноте, да еще и с моим зрением шастать по чужому дому в поисках ночного горшка — невыполнимый квест. Я вздохнула, выражая всю скорбь мира, и полезла обратно на лежанку, надеясь, что до утра дотерплю.

— В туалет надо? — спросил Зен тихо-тихо, но совсем рядом со мной, и я чуть не описалась.

Подпрыгнув на месте, я вытянула руку и, натолкнувшись на мэнчи, тихо-тихо, как и он, проговорила:

— Какого лешего ты ко мне подкрадываешься?

— Я должен быть шумным, как ты?

Я фыркнула — тихо-тихо, иначе нельзя — и сказала:

— Вообще-то я старалась быть как можно более тихой. И я действительно хочу в туалет, но горшка на месте нет.

— Он в другом углу. Идем.

Зен взял меня за руку и довел до нужного места. Попросив его отвернуться, я стянула штаны и облегчила мочевой пузырь. Когда я закончила, Зен последовал моему примеру, а после плотно прикрыл емкость крышкой. Взяв за руку, желтоглазый отвел меня к лежанке.

Я почувствовала себя ребенком, которого нянечка водила на горшок и, быстро поблагодарив мэнчи, собралась улечься. Рука ткнулась в жесткий мех, сверкнули желтые глаза Млада… Зен и тут мне помог: склонился, погладил волка, уговаривая не сердиться.

Я так и осталась в нерешительности стоять у лежанки.

— Ложись рядом, — предложил Зен.

— Может, мне еще бочком повернуться, чтобы ему кусать было удобнее? — съязвила я. — Отзови его, он тебя слушается.

— Зачем отзывать? Холодно в доме, с волком под боком тебе будет куда теплее. И мягче.

— Вот ты с ним и спи! А я на твоем месте лягу.

— Я сплю на лавке, ты с нее упадешь.

— Не упаду.

— Упадешь, и Треда разбудишь. Ты постоянно ворочаешься и дергаешься во сне.

— Слушай, просто убери Млада с моей лежанки! — потеряла я терпение.

— Тихо! — шикнул Зен. — Ложись уже и не бойся ничего. Млад тебя не тронет.

— Ага, как же… он меня ненавидит…

— Млад умный и спокойный, — произнес Зен, продолжая оглаживать волчище. — Ты его дичишься, вздрагиваешь, ведешь себя нервно, как чужачка, вот он и порыкивает на тебя. Он знает, что ты слабее, поэтому будет доминировать. Тут уж ничего не поделаешь — он знает, каков страх на вкус, а ты боишься.

— Вот-вот. А ты предлагаешь мне с ним улечься.

— Погладь его.

— Что?

— Погладь Млада, и он позволит тебе лечь рядом.

— Чушь! Он меня загрызет!

— Спокойнее, Ирина, — проговорил Зен таким тоном, словно это я — животное, которое нужно присмирить. — Говори всегда ровно. Млад не понимает многих наших слов, но понимает значение интонаций. Нервно и резко разговаривая, ты его напрягаешь. Будь ласковей, подольстись к нему, как к более крупной особи, как к защитнику.

Я облизнула губы и поймала себя на том, что плавная тихая речь мэнчи зачаровывает меня, как заклинание.

— Опустись на колени и протяни мне руку.

— Учти, Зен, если я останусь без руки, то…

— Нежнее. Тише.

— Если я останусь без руки, Зен, — нежно, ласково, тихо продолжила я, протягивая руку, — то ты останешься без головы. Клянусь, я ее отгрызу. Вцеплюсь в глотку — и отгрызу!

— Хорошо, — не обращая внимания на значение моих слов — только на звучание, проговорил мэнчи, — коснись его.

Млад шевельнулся, когда моя рука опустилась на его бок. Я осторожно провела по нему, приглаживая шерсть, и животное напряглось еще больше.

— Хоро-о-о-о-ший, — стала приговаривать я, сосредотачиваясь на собственных щекочущих ощущениях опасности, азарта и восторга. — Млад хор-о-о-оший… Ты прямо как из сказки про Красную Шапочку… только я надеюсь, ты бабушку не ел… и меня не съешь.

— Что за сказка? — полюбопытствовал Зен; на всякий случай он продолжал поглаживать Млада.

— Да так… Жила была маленькая девочка…

Мэнчи слушал меня, не перебивая — лишь подтолкнул на лежанку, давая понять, что Млад не имеет ничего против. Я шептала, чтобы не разбудить Тредена, но не забывала при этом менять интонации, озвучивая разных персонажей. К моменту счастливой развязки сказки я уже лежала на боку лицом к Младу и почесывала его бок. А еще… хотела узнать мнение Зена о сказке. Когда я произнесла торжественно «конец», мэнчи весьма категорично выразился:

— Какая глупая эта Красная Шапочка! Зачем она пошла лесом? Но еще глупее ее мать: как она могла отпустить девочку одну? Мир полон опасностей, особенно для женщин.

— В том и смысл сказки: это аллегория опасностей, подстерегающих милых девочек в огромном страшном мире.

— Алле…гория?

— Иносказание. События показываются на примере, чтобы предостеречь юные умы.

— Хм. Тогда это хорошая сказка.

— А то! Классика, — с гордостью произнесла я.

— Это урок и для тебя, — вдруг серьезно сказал мэнчи. — Не ходить одной в лесу. В лесу, который является символом полного опасностей мира.

«Надо же, о символах толкует», — удивилась я.

— От всех опасностей не убережешься… Млад правда меня не тронет, Зен? — спросила я, в глубине души счастливая, как ребенок, что могу гладить такого большого зверя — настоящего волка, крупного и смертоносного. Это было совсем новое, умопомрачительное ощущение для меня.

— Тронуть может, но не убьет, — произнес мэнчи весело.

— Врун!

Я наткнулась на руку Зена, оглаживающую волка, и одернула… точнее, хотела одернуть. Зен успел перехватить мою руку, и у меня чуть сердце не остановилось. Я уставилась в лицо мэнчи, хотя ничего не могла разглядеть.

— Никаких резких движений, — хрипло сказал он и отпустил мою руку.

Млад, удовлетворенно вздохнув — еще бы, в четыре руки его наглаживали да начесывали! — развалился поудобнее. Я тоже легла поудобнее и, ощущая спиной волчье тело, закрыла глаза.

Зен поднялся, вернулся к лавке, улегся на нее, задышал ровно… А я вот не сразу заснула, все крутились в голове мысли о том, почему я, адекватная вроде девушка, согласилась спать на одной лежанке с огромным волком. Наверное, потому что тепло… и потому что Зен сказал, что это безопасно. Как ни странно, не верить словам этого мэнчи у меня нет причин.

Охоту пришлось отложить: повалил снег, началась вьюга. Зен стал мрачнее тучи; чем громче завывал снаружи ветер, тем больше хмурился желтоглазый. Треден тоже расстроился, повздыхал, но непогоду принял смиренно:

— Так боги пожелали.

«Очень удачно боги пожелали», — подумала я, пряча свое довольное лицо от мэнчи. Для меня-то такой поворот событий был как нельзя кстати: я знала, что птенцы вот-вот должны вылупиться из яиц. День-другой задержки, а лучше три могли только сыграли бы мне на руку. Если бы птенцы вылупились во время этой вьюги, то Зен опоздал бы, и не пришлось нам рисковать с кражей.

Естественно, мы остались у Тредена переждать «снегокалипсис», потому как от его дома до дома Зена пришлось бы идти по лесу и довольно далеко, а чтобы разгуливать по тайге во время бешеной метели нужно обладать особой придурью… или особой самоуверенностью.

Чтобы не сидеть без дела, Треден раздал задания: Зену он велел плести веревку, а мне — почистить котелок. Сам же принялся шуршать по полкам, чтобы обед приготовить; что-то знакомо зашуршало, заскрипело в его руках. Отвлекшись от своего занятия, я прищурилась и спросила:

— Это что у тебя, бумага в руках?

— Агась, бумага. Всучил приятель, мало ли, грит, пригодится.

— Треден… а можно я ее возьму?

— Зачем?

— Рисовать!

— Дык нечем… и нечего ее на пустяки переводить!

Мэнчи собрался запрятать бумагу подальше, но я уже была рядом и, жадно глазея на нее, канючила:

— Ну, пожалуйста, Треден! Дай мне уголек, я тебя нарисую!

— Не надо меня… этого, рисовать, — растерялся мэнчи, пряча бумагу за спину. — Угли ей еще подавай… Иди котелок чисти!

Я, конечно же, осталась на месте. Как я могла думать о котелке, когда уже настроилась на рисование? Мои пальцы уже словно ощущали шероховатую поверхность бумаги, и я уже мысленно видела набросок портрета Тредена. Мне очень захотелось заняться чем-то для своего удовольствия.

— Дай ей один лист, — встрял Зен. — Поглядим, какая из нее рисовальщица.

Треден выдал мне самый помятый, жесткий, желтовато-серый, довольно большой лист с таким видом, словно отрывает \от сердца.

— А уголек? Мне бы еще заточить его!

— Сама ищи, — буркнул хозяин дома и отвернулся, чтобы спрятать бумагу. И снова меня выручил Зен: пока я стояла с растерянным видом, он достал откуда-то из ящика несколько угольков разной формы и вручил мне.

Воодушевление захватило меня; я села за стол, зажгла свечу (Треден недовольно закряхтел, но ничего не сказал), и начала творить. Заточив ножом, который попросила у Зена, угли, чтобы добиться более-менее подходящих краев для вычерчивания разной толщины штрихов, я стала корпеть над рисунком. Взявшись за набросок, я несколько раз поправляла несуществующие очки на переносице. Казалось бы, я давно уже избавилась от этой привычки в Ците и привыкла к «слепоте», но мышечная память — она такая. На работу я ходила в очках да и дома за планшетом тоже в очках работала; линзы у меня были для спорта и свиданий.

— Треден… а можешь подойти ближе? Мне надо видеть твое лицо.

— Отстань! — рявкнул бедный мэнчи, которого мое внимание нервировало. Он все еще думал, что я пытаюсь его задобрить и флиртую.

— Рисуй меня, — предложил Зен.

Почему бы и нет? Рисовать горшок или другую посуду неинтересно, как и свечу, а Млад сидит далеко, я его с такого расстояния вижу только как большую меховое нечто. Я попросила мэнчи сесть очень близко, так, чтобы на его лицо падал свет свечи, и принялась за работу.

…Вьюга ревела и стонала, свеча догорала, похлебка варилась, а на шероховатом грубом листе бумаги постепенно вырисовывалось моими стараниями лицо мужчины. Детали я старалась передать не фотографически точно, а подогнать под свое впечатление о Зене. Не знаю точно, за сколько я управилась: время не имеет значения в моменты вдохновения. Если бы не натурщик, притомившийся сидеть возле меня и не двигаться, я бы долго еще подправляла линии, размазывала пальцами тени, подправляла огрехи ногтем…

— Все? — спросил Зен.

Я словно бы очнулась, и недоуменно посмотрела на него. Затем перевернула лист так, чтобы он мог оценить мои труды. Мы склонились к листу одновременно; Треден, приглядывающий за нами краем глаза, тоже подошел.

Набросок получился грязным и неаккуратным, так — угольная мазня, и наверняка вызвал бы у профессионала презрительный смешок… но все же эта «мазня» вобрала в себя саму суть Зена и так и фонила опасностью.

Темные волосы, падающие рваными прядями на лоб, брови, плечи, кривая ниточка шрама, спускающегося на скулу, большие глаза, узкое лицо с тенью щетины, полные губы… Странное дело: только нарисовав этот портретный набросок, я осознала, что Зен привлекателен. Со своим ростом, телосложением, хищным узким лицом и волчьими глазами он мог бы сделать прекрасную карьеру модели в моем мире…

— Я буду рисовать тебя еще, Зен, — сказала я тоном, не допускающим возражений. — Ты очень харАктерный натурщик.

Мэнчи ничего не ответил; он внимательно разглядывал набросок.

— Как тебе? — спросила я.

— Краси-и-иво, — ответил за него Треден, и, вклинившись между нами, потрогал пальцем края рисунка. — Надо ж — углем намалевала… Черным-черно все, а как будто ярко.

— Это тени все делают объемным, — объяснила я. — Зен, что молчишь?

— Значит, ты не солгала, сказав, что будешь рисовать мэзу… — задумчиво произнес он.

— Конечно, нет! — оскорбилась я. — Если у меня появятся пигменты, хорошая бумага и кисти, нарисую еще лучше. Я мастер! — добавила я, пользуясь моментом. Разумеется, насчет мастера я сильно преувеличила: у меня даже профессионального образования нет. Когда я поняла, что работа по специальности меня не устраивает (я маркетолог), то прошла курсы по графическому дизайну, посмотрела миллион уроков в интернете, прокачала скиллы рисования (я рисовала я всегда очень хорошо; спрашивается, почему сразу не пошла в художку?) и стала считать себя «дизайнером». Пустить пыль в глаза в моем случае точно лишним не будет.

— ЧуднО, — проговорил Зен, и, следуя примеру Тредена, коснулся рисунка пальцем — невесомо, как крыльев бабочки.

— Забирай, дарю, — сказала я. — Сохрани, в старости будешь смотреть на него и вспоминать, каким был.

— Я не доживу до старости, — отрезал Зен и отошел, оставив рисунок.

— Дурак, — бросил ему вслед Треден и сам аккуратно забрал «портрэт». — А меня нарисуешь, Ирина?

— Любой каприз за ваши деньги, — улыбнулась я, чувствуя, как просыпается в душе что-то светлое и радостное, словно я обрела что-то, что потеряла.

Мэнчи нахмурился и состроил обиженную мину. Я поспешила его успокоить:

— Брось дуться, Треден, я пошутила. Для тебя все бесплатно. Неси бумагу, запечатлим тебя на ней!

Тредена не пришлось упрашивать: мэнчи достал бумагу, зажег еще одну свечу, чтобы мне было светлее, и сел, куда я указала, не забыв перед этим наказать Зену, чтобы приглядывал за похлебкой.

Я снова принялась за работу… впрочем, за работу ли? Тред, в отличие от Зена, сидеть спокойно не мог, его так и подмывало наклониться поближе, чтобы увидеть, как я рисую. Я шикнула на него сердито несколько раз, а потом предложила:

— Хочешь, я тебе сказку попутно расскажу? Я много их знаю, часто племяшке чита… в общем, сказок я много знаю. Ты только сиди спокойно и не вертись.

— Хочу! — возбужденно, как ребенок, ответил он, и глаза его заблестели.

— Это сказка про волка и лису, — начала я. — Жила лиса у волка в услуженье…

Мне легко удавались сразу два дела: рисовка и рассказ, при этом я еще и поглядывала в сторону Зена, для которого, по сути, сказку и рассказывала, чтобы намекнуть, как плохо эксплуатировать людей и чем это может кончиться.

— … А лиса в лес убежала, и рада была, что от волка избавилась, — закончила я громко и выразительно. Треден сказкой не впечатлился: он ждал долгого сказания с путешествиями и битвами. Зато Зен все правильно понял и бросил из своего угла:

— Заканчивай со своими аллегориями.

— Надо же! Запомнил умное слово!

— Он много умных слов знает. У Зена было целых две книги, он по много раз их перечитывал, а потом продал, чтобы оружие купить, — с гордостью сказал Треден.

— Правда?

— Да. Его учил грамоте один ни-ов, и даже готовил в ловцы, но умер, так что Зен так и остался не пристроенным. Так бы уже лет десять как в городе жил, деньги зашибал да лучших декоративок по… — Треден вовремя осекся и замолк.

— С чего бы это ловцу учить обычного подростка-мэнчи?

— Лишнее болтаешь, Тред, — грозно сказал Зен.

— Да не бурчи ты, — отмахнулся тот и охотно разъяснил мне: — Когда Зен был пацаном, я часто брал его с собой в лес. Мы как-то набрели на раненого ловца, выходили, и тот добром отплатил. Мужик хороший был, сразу выглядел, что Зен крепкий и сильный для своих лет, и решил взять его в ученики. Книжки принес, грамоте научил, о жизни ни-ов рассказывал, тонкости работы с гуи растолковывал… Эх, жалко его. Ведь молодой еще был, когда казнили.

— Казнили? За что?

— Не твоего ума дело, — рявкнул желтоглазый. — Похлебка готова.

Мы переглянулись с Треденом и прервали беседу.

Не стоит сердить волка…