Глава 19

На дело мы собрались через несколько дней, когда вьюга улеглась и установилась хорошая солнечная погода. Под стать погоде было и мое настроение: интуиция подсказывала, что за это время птенцы должны были вылупиться. Зен разделял мое мнение; собираясь, он сказал, что, скорее всего, время мы упустили, и вылазка в лес будет бессмысленной. Однако эту самую вылазку не отменил, ведь надежда, как известно, умирает последней.

Снег затвердел, покрылся ледяной коркой и искрил на солнце. Я щурилась и прикрывала глаза, которые слепило от белизны снега, так что видела еще хуже обычного. Кстати о зрении… Когда я только сняла линзы, то едва не впала в отчаяние, потому как с моим минусом остаться без средств коррекции — это значит, остаться практически без зрения. Осознание этой ущербности сильно давило на меня, съедало остатки оптимизма. Но вот уже несколько месяцев как я живу без линз и очков и… не сказать, что чувствую себя ущербной. Да, мир смутен и туманен в моих глазах, но чтобы увидеть что-то лучше, мне достаточно близко подойти. Это не так уж плохо — жить можно.

Зен, бодро шагающий впереди, вдруг остановился. Я тоже остановилась и замерла, но ни о чем спрашивать не стала. Мэнчи присел, посмотрел под углом куда-то влево, туда, где лес для меня сливался в голубовато-зеленый массив, и резко поднялся.

Повернувшись, он коротко сказал:

— Уходим.

Я послушалась беспрекословно, и только когда мы отошли, спросила:

— Что ты увидел?

— Следы.

— Ловцы? — задала я еще один вопрос; мы шли быстро, почти бежали, и мне не хватало воздуха, так что он прозвучал прерывисто.

— Да.

Мое желание сбылось: Зен передумал даже приближаться к гнезду гуи. Только вот легче от этого не стало. Я кожей ощущала напряжение, исходящее от мэнчи, а резкость его движений и торопливый побег только убедили меня в том, что он сильно обеспокоен. Спускаясь с пригорка, я потеряла равновесие и, если бы Зен не поймал меня, покатилась бы кубарем. Мэнчи взял меня за руку и пошел медленнее, но не в сторону дома.

— Зен? — протянула я, даже не стараясь замаскировать нервозность.

— Я убил ловца, — отрывисто сказал он. — Он не вернулся, и как только метель стихла, его пошли искать. Лучше нам не попадаться его дружкам на глаза. Навесят вину.

— Они не могут навесить на тебя вину, потому что она уже на тебе.

— Вот именно… Мы пойдем в деревню, Ирина, чтобы цепочка наших следов затерялась там, и просидим до темноты в едальне. Ловцы до сумерек уйдут, тогда и вернемся домой.

— Но я ведь декоративка, а декоративок принято прятать от чужих глаз! Если ты приведешь меня вот так, что скажут люди? Они же темные, дикие. Набросятся еще…

— Поверь, тебе безопаснее оказаться в толпе мэнчи, чем в толпе ловцов.

— Это почему же?

— Потому что мэнчи соблюдают закон, а ни-ов считают себя выше его.

— Мажоры во всех мирах одинаковы, — пробурчала я.

Я не смотрела по сторонам, чтобы зря не напрягать глаза и не нервировать себя. Как-то, отдыхая в Египте, мы с подружками заплутали и забрели в район, где живут местные. Нас, светленьких молоденьких дурынд в коротеньких шортах, облизывали, обсасывали, жрали взглядами, и неслись вслед самые разнообразные пошлые звуки… Из этих закоулков мы, по счастью, выбрались быстро, но на всю жизнь запомнили, как это мерзко — ощущать себя куском мяса.

И хотя в этот раз я была закутана, как мэнчи, в обноски, и прятала лицо, меня так же жрали взглядами, и я вспомнила, насколько омерзительно чувствовать себя куском мяса, выставленным на обозрение голодным людям. Зен крепко держал меня за руку; если бы я одна появилась, не факт, что во мне бы так быстро опознали женщину. Дело именно в присутствии Зена: люди знали, что он купил декоративку… Некоторым мэнчи желтоглазый кивнул, других же проигнорировал, хотя они подошли близко и, нагло пялясь, спросили, не хочет ли он поделиться декой.

Обойдя несколько типов, трущихся у входа в едальню — большой деревянный дом — мы вошли внутрь. Шум разговоров, спертый воздух, назойливый запах лука… Прищурившись, я увидела, что у самого входа сидит парнишка и с удовольствием ест луковицу, прикусывая хлебом. Он хрустел так увлеченно, что даже не обратил на меня внимания.

— Зен! — позвал нас Треден.

Мы прошли через зал (тесное пространство, заставленное столами и стульями безо всякого творческого замысла) и сели за один стол с нашим другом… точнее, с другом Зена — у меня-то здесь друзей нет, кроме Лены.

— Совсем сдурел, дурья башка? — прошипел чернобородый мэнчи, наклонившись к Зену. — Зачем ты ее сюда притащил?!

— Пиво? — спросил тот, заглядывая в его кружку.

— Игрулькой своей похвалиться задумал, З-е-ен? — услышали мы протяжный, сочащийся завистью голос. К нам подошел молодой, судя по голосу, мэнчи.

Я сделала вид, что меня здесь нет, и тоже стала смотреть в кружку Тредена.

— Нет, — ответил Зен. — По делу пришел.

— По де-е-е-лу?

— Дека моя хорошо рисует. Кого угодно чем угодно нарисует, причем быстро. А мне деньги нужны… Вот, привел сюда. Хочешь, тебя нарисует. Плата — серебрушка.

— Серебрушка? За рисунок? Да я сам тебя нарисую за серебряную монету! Как живого!

— Тред, — лениво проговорил Зен, — сходи домой, принеси рисунки деки. Надо людям показать, на что она способна.

— Тебе надо ты и иди! — огрызнулся бородач.

— Ты рисунки у себя оставил. Так что иди.

— До кому сдались эти рисульки! Ты нам лучше бабца своего покажи, Зен. Без тряпок энтих, — хмыкнул кто-то неподалеку, и его поддержали одобрительными возгласами.

— Да-да, пусть разденется! Мы хоть на волосы ее посмотрим… она светленькая?

На что рассчитывал Зен? Что мэнчи-трудяги, лишенные женского общества, перестанут таращиться на меня, как на еду, и станут платить деньги за то, чтобы я рисовала их малоприятные морды на бумаге? Или он просто хотел сбить фокус с меня на рисунки, как-то отвлечь их?

У меня возникла идея. Я склонилась к своему хозяину и шепнула:

— Скажи им, что за серебрушку я нарисую им голую мэзу.

Зен воззрился на меня, как на внезапно заговоривший камень.

— А за две серебрушки, если они раздобудут пигменты, то и разукрашу, — добавила я.

Желтоглазый недолго раздумывал. Поднявшись, он громко спросил:

— Кто из вас видел мэзу?

Естественно, никто. Мэз берегли от мэнчи как сокровища, своим видом они могли услаждать только отца Хауна. Мэнчи могли видеть только бывших мэз, как правило, постаревших, которых разжаловали до декоративок. А вот действующая, так сказать, мэза, женщина на пике красоты, способная рожать, была недосягаемым идеалом.

— А кто хочет увидеть мэзу? Обнаженную?

Сие предложение вызвало неоднородную реакцию: на желтоглазого посыпались ругань и возмущения; кто-то рассмеялся, а хозяин заведения громовым голосом призвал посетителей к порядку:

— Охолонитесь! А ты, Зен, проваливай со своей декоративкой, и шоб я больше тебя здесь не видел! Че удумал: народ дразнить!

— Моя дека видела мэзу, настоящую мэзу, прекрасную, как весна, — продолжил Зен, не обращая внимания на шум, крики и народное возмущение. — Дайте бумагу, дайте краски, и она вам ее нарисует. Без одежды.

— Лучше пусть твоя дека сама разденется!

— И что? Посмотрите вы на нее, еще одну деку, а толку? Воспоминание быстро сотрется из памяти. А изображение останется у покупателя навсегда. Изображение лица и тела настоящей мэзы, а не деки.

В едальне стало еще более шумно, но Зена не торопились выгонять несмотря на угрозы. Треден сидел напротив меня. Я протянула ногу и пнула его — мол, помоги. Чернобородый нахмурился, недовольно закряхтел, но голос подал:

— Так-то дека и впрямь рисует красиво. Дайте ей это… хреновину рисующую… как ее там…

— У меня палочка рисовальная есть, — произнес тот самый парень, жующий лук — точнее, уже сожравший лук. — В городе несколько штук стырил у одного чудилы, но они чего-то переломались, одна осталась.

— Неси. А ты, Тред, бумагу неси. И рисунки захвати с собой. Не понравятся рисунки — мы уйдем и не придем больше, — сказал Зен, обращаясь к хозяину.

— Смотри-и-и-и, — снова вклинился в обсуждение молодой мэнчи с протяжным голосом, — если надуешь, мы тебя самого… разденем да нарисуем. Так нарисуем, что места живого не останется.

Зен повернул к самоуверенному молодцу голову и — я почувствовала это — собрался все испортить. Пусть потом с ним разбирается, но не сейчас! Я со всей силы бахнула пяткой по носку его ботинка, чтобы он придержал язык; звук получился негромкий, зато объемный… Зен сжал губы, и так и ничего не ответил на откровенный вызов — только кивнул…

Треден вышел из-за стола и пошел за бумагой и рисунками, а «луковый» паренек отправился за «рисовальной палочкой». Зен медленно повернул в мою сторону голову и посмотрел пронизывающими желтыми глазами.

«Чего смотришь? — мысленно ответила я. — Как партнер, я имею полное право заткнуть тебе рот, чтобы ты не подставил нас обоих».

Видимо, Зен тоже об этом вспомнил, поэтому ничего не сказал: просто ущипнул меня за ногу. Совсем не больно ущипнул, так, напомнить, чтобы я не сильно наглела.

Если бы кто-то сказал мне полгода назад, что я попаду в другой мир, я бы, естественно, не поверила фантазеру и покрутила пальцем у виска. А если бы этот кто-то добавил, что я буду в этом самом другом мире производить продукцию 18+, я бы… не знаю, как бы я отреагировала, но реакция точно была бы бурной!

Когда я рисовала Зена дома у Тредена, мною владело вдохновение, и в то же время было спокойно. В едальне же меня напрягало все: и обстановка, и посетители, и шум, производимый ими… Но мой хозяин сидел рядом, а его друг — напротив, так что мне удалось справиться с нервозностью и отрешиться от отвлекающей, совсем не способствующей творчеству обстановки.

«Рисовальная палочка», которую принес парень-с-луком, оказалась карандашом — по крайней мере, я так про себя назвала тонкий графитный стержень, заключенный в деревянный футляр. Конечно, карандашом рисовать было во много раз удобнее, чем угольками, но тут у меня возникла новая проблема: в качестве модели для рисования настойчиво представлялась Лена. Я видела ее несколько раз обнаженной, а потом и в наряде мэзы, так что в сознании прочно укоренилось равенство мэза=Лена. Но не могла же я нарисовать свою подругу?

Мне нужен был другой пример, но какой?

Чтобы понять, от чего отталкиваться, я склонилась к Зену и спросила, каков у местных идеал женской красоты.

— Разве ты не видела мэзу? — шепотом уточнил он.

— Видела, но мне надо знать, что нравится большинству. Иначе мои художества будут плохо продаваться. Выбеленные волосы, светлые глаза, аккуратный нос, пухлые губы — это нравится?

— Мясца, мясца добавь, — посоветовал Треден, расслышавший меня, и выразительно показал на себе, какие изгибы должны быть у дамы мечты.

— Большая грудь, тонкая талия, крутые бедра… Предсказуемо, — усмехнулась я.

— Она должна быть как корова, — продолжил бородач томно, с придыханием.

Мои брови приподнялись.

— Хорошо откормленная, холеная, самая ценная животина в хозяйстве, оберегаемая от гуи и воров, — пустился Треден в художественные сравнения.

Я усмехнулась и, решив ориентироваться на Мэрилин Монро, принялась рисовать «корову». По сути, все, мэнчи описали стереотипный образ сексапильной блондинки с формами. Примитив…

Они хотели обнаженную женщину, но ведь и обнаженную женщину можно изобразить невинно. Моя мэза на рисунке стояла вполоборота. Длинные волнистые волосы струились плащом по ее спине, прикрывали круглые ягодицы, но не полностью. Я подала ее красоту намеками: вроде и нет одежды, но самое интересное скрыто. Неприкрыты только часть грудной клетки, плечико с лилией-татуировкой, окружность левой груди… Как женщина, я не видела ничего особенного в том, чтобы просто изобразить красивую голую даму. Мне хотелось эстетики, утонченности, и в итоге самым сексуальным в рисунке получилось спокойное склоненное лицо мэзы, освещенное мягкой полуулыбкой…

Рисунок был закончен, а мне все хотелось что-то подправить, добавить… Зен мягко перехватил мою руку, испачканную карандашом, давая понять, что пора заканчивать. Я стерла пот, выступивший на лбу, и спросила:

— Что скажешь?

— О-о, — протянул восхищенно Треден, и перегнулся через стол. Рисунок он видел перевернутым, но и такой он на него произведение произвел. — О-о-о…

— Нравится?

— Да, но тощевата. И одни волосья видны. Ты бы ее того, передом нарисовала!

— В самый раз, — возразил Зен и, взяв рисунок, встал из-за стола.

Мэнчи, ожидающие, когда же я закончу, так и повалили ему навстречу (пока я рисовала, они сидели на своих местах, как выдрессированные, хотя у некоторых явна была ломка любопытства). Пряча рисунок, Зен подошел к хозяину едальни.

Я не могла бы с такого расстояния разглядеть, что там происходит, поэтому просто взяла кружку Тредена с пивом и сделала хороший глоток.

Я давно уже сняла тулуп и шапку, и оставалась в старой рубахе Зена; растрепанная коса свешивалась на грудь. Так я, конечно, привлекала еще больше взглядов, но долго в тулупе и шапке я бы точно не просидела!

Далеко не все мэнчи потянулись к хозяину едальни, который в данный момент, судя по звукам, рассматривал рисунок; многие остались на местах и предпочитали рассматривать меня. В кои-то веки я порадовалась своему плохому зрению и тому, что не могу рассмотреть их сама.

— Что вы за люди такие? — проворчал Треден, у которого от такого внимания снова испортилось настроение. — Зачем явились? Свору голодных мэнчи дразнить?

Не могла же я сказать, что мы пришли, потому что наследили и если бы вернулись домой, то к нам бы пожаловали ловцы с расспросами, а не видели ли вы нашего товарища?

— Деньги нужны.

— Деньги! Зачем мертвецам деньги? А вас прикончат, попомните мое слово, потому как…

Мэнчи так и не договорил: в другом углу зала стало очень шумно.

— Что там? — спросила я, щурясь.

Треден обернулся и начал комментировать. Зену удалось продать рисунок хозяину едальни, одному из самых зажиточных мэнчи в деревне: Треден увидел, как они пожали руки. Затем другие мэнчи стали заказывать у него рисунки — по крайней мере, так это расшифровал бородач.

К нам несколько раз сунулся тот молодец с протяжным голосом, но суровый Треден отвадил его от нашего стола, да и другие отпихнули со словами: «Не твоя дека, не лезь». В едальне совсем не стало тише, наоборот, посетители переполошись еще больше, но теперь это было позитивное оживление.

Я не знала, как и о чем договорился Зена с мэнчи, но, вроде, все устроилось благополучно.

Мы вернулись домой, когда уже стемнело, и в этот раз Треден остался ночевать у нас. У нас теперь была корзинка, полная съестного, вкуснейшая горячая сбита в горшке и целых пять заказов на рисование четырех обнаженных мэз и одного портрета. Мэнчи, пожелавший портрет, должен был прийти утром.

Затея с охотой провалилась, но все сложилось в итоге таким образом, что мы с Зеном остались довольны. А вот Треден мрачнел и сокрушался:

— Что вы наделали? Не будет вам теперь житья, сгноят вас… разве можно обычному мэнчи смотреть на мэзу? А вы собрались тут… это..

— Бизнес замутить? — закончила я за него.

— Да, намутили вы воду! — не понял меня мэнчи и, встав, стал мерить шагами дом, вороша ногами солому. — На вас донесут, вас накажут, а пуще всего тебя, Зен! Чего тебе не хватает, морда ты желтоглазая? Чего тебе все неймется?

— Неймется, — кивнул Зен. — Не хочу всю жизнь прожить как шавка бесправная. Хочу свободу, хочу другие земли увидеть, море…

— Свобода… — горько протянул бородач. — Как же ты не поймешь, дурень, что не видать тебе свободы? Ты мэнчи, волк лесной. Тебя никогда не примут в ни-ов. Ты рожден в лесу и дело твое по этому лесу рыскать, мясо им притаскивать к столу — а к самому столу тебя не подпустят, и не надейся.

— Ты раньше не так говорил.

— Раньше… раньше я и сам дурак был! Жалею теперь, что наткнулись мы на того ни-ов … он ведь тебе уши-то знатно прочистил, всю душу разбередил. Да только сам-он дурной был, вот и…

— Замолкни! — рявкнул Зен, да так, что у меня сбита носом пошла. — Замолкни и не говори больше о нем!

— Рычи-рычи… Да только как я сказал, так и будет. Рисунки эти ваши, с мэзами, к добру не приведут… Порядок нарушаете, священный закон. Пощады не будет. Сдадут вас…

Я утерла рукавом нос, липкий от сбиты, и встряла в беседу.

— Скажи, Треден, какая смерть хуже — быстрая или медленная?

Мэнчи ничего не ответил; только засопел недовольно. Он сегодня вообще был самим воплощением недовольства.

— Мне-то самой не страшно, я декоративка, если нас прижмут, так и скажу: Зен рисовать заставил. А Зен… знаешь, я бы на его месте тоже что-то такое удумала и рискнула, лишь бы не погибать медленно в этой резине одинаковых полуголодных дней. Человек денег скопить хочет, статус купить, к морю смотаться, жизнь изменить, а ты бубнишь: не надо, сиди тихо… И что? Какая ценность в такой жизни? Лучше уж рискнуть и, возможно, быть казненным, чем служить другим до старости и бояться поднять голову.

В завершение этой своей речи я звучно икнула.

Треден просто махнул на меня рукой и пошел в угол, от нас подальше. Зен, который сидел рядом, повернул ко мне голову и, хитро блеснув глазами, сказал:

— Вот в чем дело! Ты решила меня подставить с этими рисунками.

— Ага, жду не дождусь, когда тебя казнят.

— Бесполезно ждать: тебе все равно не дадут на казнь посмотреть, запрут где-нибудь. Все пропустишь.

— Ничего, я потом у нового хозяина все в подробностях выпрошу. Или у Тредена. Да, Треден? Ты ведь мне все про казнь Зена расскажешь? Ничего не упустишь?

— Дурьи бошки! — бросил он из угла. — Как можно про казнь шутить? Про смерть?

— Не переживай, если что, у тебя останется рисунок Зена. Это лучше чем живой Зен.

— Уймись уже, собака глумливая! Выпороть бы тебя!

— Слышала, собака? — улыбаясь, сказал Зен. — Выпороть бы тебя.

— И тебя, сучий потрох, тоже! — раздалось из угла.

Мы с Зеном рассмеялись и, подняв кружки, чокнулись. Вот мы и стали партнерами, вот и появилось у нас общее денежное дело…

Казнить-то нас, конечно, могут… Но тут уже соломки не подстелешь, ведь никому нет доверия: могут клиенты сдать, могут конкуренты насолить, а могут и сверху прижать… Что поделать? Бизнес — это всегда риск. Тем более такой пикантный!