Глава 4

Мне было тепло, удобно, вокруг витали приятные травяные ароматы, так что, придя в себя, я решила не заявлять о своем «возвращении» и остаться недвижимой. Я даже глаза не раскрыла, смотрела из-под полуопущенных ресниц.

Я лежала на кушетке, укрытая покрывалом, которое мягко и нежно прилегало к моей обнаженной коже. Погасив легкую тревогу, я глянула вбок, и увидела в груде одежды свои и Ленкины вещи, причем с вывернутыми карманами, и выпотрошенные рюкзаки.

Я перевела взгляд в другую часть комнаты, освещенной и согреваемой камином. Каменные стены, каменный пол, застеленный пестрым ковром, к стенам прилегают узкие столы, заставленные всякими причудливыми штуковинами, напоминающими медицинские инструменты, а также различными склянками, бутылочками, горшками и прочими емкостями. Поодаль расположился комод, верхний ящик которого был выдвинут; я углядела в нем полоски светлого полотна.

У камина — наполненная ванна непривычного, но узнаваемого вида, на бортике влажная губка, несколько флаконов, рядом, на спинке единственного в комнате стула, пара мохнатых полотенец. Сразу за стулом — обнаженная Лена. Узрев ее в чем мать родила, я сначала распахнула глаза, затем закрыла их, но мое смущение быстро было побеждено любопытством и желанием сравнить, кто из нас лучше выглядит без одежды, так что я снова стала разглядывать девушку.

Меньше меня ростом и значительно стройнее. Кожа белая, с розоватым оттенком, во многих местах свежие синяки и ссадины. Красивое тело, особенно хороши высокая полная грудь и точеные ноги, только вот талия едва обозначена, да и плечи широковаты. Светло-русые волосы Ленкины волосы потемнели после мытья, раскинулись на плечах и спине влажными водорослями.

«Вполне тянет на Елену Прекрасную, если не придираться», — подумала я с легким чувством зависти.

Примерно с таким же спокойным восхищением, как и я, рассматривал Лену Шариан, тот самый тип с подкрашенным лицом, который встретил нас. Он кружился вокруг девушки, его руки порхали по ее плечам, груди, животу, но в этих прикосновениях не было ничего интимного, скорее это была деловитость врача. Порой он отходил на пару шагов назад, хмурился, выглядывая в Ленкином теле что-то одно ему понятное, и, снова приблизившись к ней, начинал пальпировать то тут, то там.

Сама Лена никак не реагировала на его действия. Ее лицо ничего не выражало, глаза смотрели в одну точку. Какая, однако, нехорошая покорность…

Я вспомнила, что было до потери чувств, и ощутила, как мурашки бегут по спине. Мы обе обмякли, как только этот Шариан вгляделся в нас своими зелеными глазищами. Как он лишил нас сознания? Гипноз?

Задумавшись, я забыла о своей конспирации и шевельнулась… точнее, хотела шевельнуться, чуть изменить положение. Тело меня не послушалось, не откликнулось на мысли. Удивленная и испуганная, я распахнула глаза.

Это что еще за шутки?!

Я попробовала поднять руку, но рука меня не послушалась, попробовала дернуть ногой — не получилось! Черт возьми, я даже не смогла ничего сказать! Обездвиженная, бессловесная, раздетая, способная только на дыхание, я захлебнулась от страха и возмущения.

Что они с нами сделали? И что будет с нами дальше?

Пока я отчаянно пыталась произнести хоть что-то и как-то шевельнуться, Шариан закончил осмотр Лены, взял полотенце со спинки стула и, вручив его ей, пошел к столу.

Мирно потрескивал огонь в камине, вытиралась полотенцем Лена, насвистывал себе под нос Шариан — звуки сами по себе были успокаивающие, но меня они ввергали в панику. Я задыхалась в своем собственном теле, прикладывала невероятные усилия, чтобы вернуть контроль над ним, но все зря. Судя по всему, мое тело уже не мое…

Шариан посмотрел на меня и, увидев, что я уже очнулась, подошел. Возмущение, облеченное в форму требований и ругательств, так и рвалось из меня, но я не могла произнести ни звука, только сжигала этого чертового гипнотизера взглядом. Но мой взгляд не имел никакой силы, тогда как его — да; он проник каким-то образом внутрь меня.

Успокойся.

Я захлопала глазами, не понимая, каким образом в моей голове прозвучал его голос. Мысли сбились в неопределенный ком вопросов, и я вновь услышала голос Шариана в своем сознании.

Не бойся, женщина. Тебе не причинят вреда.

«Как ты делаешь это»? — спросила я мысленно.

Тебе не нужно знать. Дыши ровно и жди. Немного позже я займусь тобой.

«Нет, сейчас! Отвечай, что сделал со мной, с нами?»

Однако Шариан уже отвернулся и отошел, так что мне оставалось только давиться возмущением да бессильной злобой и наблюдать за ним. Мужчина взял чистый пузырек и что-то в него перелил из горшка; закупорив пузырек, он оставил его на столе и подошел к комоду. Взяв чистое полотно, он вернулся к столу, разрезал его на несколько полосок, две из них смочил жидкостью из непрозрачной склянки.

Несмотря на стресс, я внимательно следила за каждым действием Шариана, запоминала каждую склянку. Да и что мне остается в своем недвижимом состоянии? Только смотреть, запоминать…

Шариан вернулся к Лене, забрал у нее полотенце, небрежно забросил его на комод, затем опустился перед девушкой и, осторожно взяв ее опухшую ступню в руки, прощупал. Когда осмотр был завершен, он плотно перетянул ступню двумя полосками ткани, смоченными в той жидкости из склянки, после чего уже гораздо слабее обмотал ступню сухой материей. Закончив с этим, Шариан подошел к комоду. Достав из нижних ящиков одежду, он принялся медленно и аккуратно одевать свою пленницу.

За этим процессом я тоже следила внимательно. Сначала Шариан натянул на ноги Лены шерстяные чулки; ее травмированная ступня под повязкой влезла в чулок не без труда, но влезла. Затем мужчина надел на девушку приталенную рубашку приятного молочного цвета, а на рубашку — светло-желтое шерстяное платье с узкими рукавами и шнуровкой. Быстро, я бы даже сказала, профессионально зашнуровав «жертву», Шариан отошел, полюбовался тем, как село платье, усадил Лену на стул и принялся расчесывать ее волосы. Я пропустила момент, когда в руках Шариана появился гребень, но не могла оторвать взгляда от его уверенных движений. Мужчина действовал уверенно, но аккуратно, волосы не дергал, а приглаживал, и, когда они подсохли и начали пушиться, замер с гребнем в руках. Одной рукой он сгреб эту золотистую массу, сжал; на лице его появилось глупо-восхищенное выражение, заставившее меня забеспокоиться, не перешли ли гигиенические процедуры в нечто большее.

Я зря беспокоилась: постояв еще немного вот так, Шариан оставил в покое завидную шевелюру Лены и подошел к двери; судя по интонации, он кого-то позвал.

Так и оказалось; вскоре в комнату вплыла женщина лет тридцати-тридцати пяти. Невысокая, стройная, одетая в то же платье, что и Лена, но зеленого цвета, со светлыми волосами, уложенными косой вокруг головы, она подошла к Шариану и тот, улыбнувшись ей тепло, произнес несколько слов, а после нежно коснулся ее подбородка. Блондинка прикрыла глаза и подалась навстречу его руке, как кошечка, ничего не имеющая против ласки.

Они начали о чем-то негромко говорить; закончив разговор, светловолосая подошла к Лене, взяла ее за руку и увела, придерживая за талию, чтобы той было удобнее переступать на больной ноге.

Шариан, наконец, обратил свое важное внимание на меня. Проверив, достаточно ли еще тепла вода в ванне, он подошел ко мне. Я знала, что взгляд его опасен, но так как уже получила ущерб, смело посмотрела в его зеленые кошачьи глаза.

Он ничего не сказал, ни вслух, ни мысленно, просто скинул с меня покрывало, взял за руку и потянул на себя. Тело заработало против моего желания, и меня затошнило от странного и прежде неведомого ощущения, как твои мышцы двигаются сами, слаженно, без участия разума. Хотя, скорее всего, мое тело все так же само себя контролирует, просто выключены именно мои желания и воля как личности. Я пошла к ванне, ощущая потоки воздуха на коже и ворсистую поверхность ковра.

Наскоро оглядев мое тело, Шариан помог мне влезть в ванну. Вода, в которой уже мылась Лена, остыла, но приятно пахла чем-то цветочным и травяным. Я окунулась в воду раз-другой, и мужчина сам начал меня мыть. Он дважды намыливал мое тело, трижды — волосы, затем смывал теплой водой из кадушки, ранее мной не замеченной. Это была просто гигиеническая процедура безо всякого подтекста, но я все равно чувствовала себя униженной. Если бы Шариан вернул мне контроль над телом, я бы прекрасно вымылась и сама, без его помощи, но он явно не хотел неожиданностей и потому принимал все меры предосторожности. Может, чувствовал, что протеста во мне куда больше, чем в Лене.

Ополоснув в последний раз водой, Шариан помог мне вылезти из ванны и встать там же, где до меня стояла Лена. Взяв полотенце, он сам вытер меня насухо, после чего отошел, чтобы окинуть уже более внимательным взглядом.

Посмотрев, он приблизился и начал пальпацию. Пальцы его то проверяли упругость кожи, легонько щипая меня, то отмеряли длину подбородка, шеи, вымеряли расстояние между ребрами. В какой-то момент интерес и любопытство взяли надо мной верх, и я перестала напрягаться каждый раз, как его ловкие, но деликатные пальцы меня касались — твердо или мягко. И все же, до спокойствия мне было далеко.

Так же бесстрастно, без разрешения, осматривают и щупают породистых собачек, проверяя соответствие породе или пригодность для размножения. Шариан пощупал мои бедра, глянул быстро в мое лицо, а потом, ухватив одной рукой за плечо, другую направив между моих ног. Это было уж слишком; я всей душой запротестовала, и этот бурный протест неведомым образом вернул мне контроль над телом.

— Хватит! — воскликнула я, и Шариан вздрогнул.

Вздрогнула и я… И, осознав, что восклицание было не мысленным, а настоящим, в тот же момент со всей силы оттолкнула мужчину, так что этот зеленоглазый щупатель полетел прямо на полную ванну. Ванна опрокинулась, вода пролилась на ковер, а Шариан упал на спину, головой треснувшись о край каминного портала. Секунду я ошарашенно смотрела на него, уверенная, что он непременно умрет от такого удара, а потом истерически расхохоталась.

Я его убила… убила!

Смех оборвался, когда в комнату на шум вбежал Зен. Быстро взглянув на меня, он подбежал к Шариану и прощупал его пульс, затем поднялся и пошел ко мне по чавкающему ковру, уже впитавшему большую часть влаги.

Я метнулась к столу, схватила угрожающего вида железные щипцы, вытянула их вперед и встала спиной к стене. Страх и яростное желание сопротивляться вытеснили все разумные мысли из моей головы; дало о себе знать нервное напряжение.

А вот Зен был спокоен. Неловко взмахнув щипцами, я попробовала попасть по нему — авось, получится и этого «вывести из строя». Уйдя плавным движением в сторону, он резко выбросил вперед руку и так схватил меня за запястье, что я зашипела от боли, и мои пальцы сами разжались. Щипцы упали.

Я решила использовать классический женский вариант самозащиты и пнуть так удобно подставившегося желтоглазого между ног, но он снова избежал коварного удара, и мое колено бессмысленно ткнулось в его бедро. В следующее мгновение он схватил меня свободной рукой за шею и сжал ее.

Я попробовала снова его пнуть, оттолкнуть, забилась рыбкой, но все было бесполезно — Зен продолжал меня душить. Только когда перед моими глазами запрыгали темные, багровые и серебристые пятна, а легкие объяло пожаром удушья, он ослабил хватку, и я сама бессильно упала в его объятья.

Перед глазами все еще вспыхивали пятна, в ушах оглушительно шумела кровь, а сердце в грудной клетке выбивало панический ритм, так что на некоторое время окружающий мир перестал для меня существовать. Потом я уловила присутствие Шариана, его злобный шепот, а затем почувствовала его руки между моих ног, его пальцы — внутри.

Охрипшая, красная, без сил, я висела на Зене, пока Шариан заканчивал осмотр. Хотя слово «осмотр» не очень подходит для этого действа. Это насилие, обыкновенное насилие, причем не только физическое, но и моральное!

Одна только мысль приятно грела мою душу: не знаю, кто такой этот Шариан и какие у него способности, но его взгляд больше меня не подчиняет.

Я с нетерпением ждала момента, когда смогу увидеть Лену и поговорить с ней, но не увидела ее ни в тот день, ни в последующие. Не знаю, в одном доме мы оставались, или нет, но последний раз я видела ее, уводимую той светловолосой женщиной. Возможно, после инцидента с ванной и щипцами Шариан счел меня опасной, буйной девицей, и потому нас разлучил.

Меня одели и перевели в комнату с одним единственным узким высоким окном, к тому же с решеткой. Внутри нашлись кровать, табурет, стол и ночной горшок, и ничего более, из чего я сделала вывод, что это что-то вроде тюремной камеры. Учитывая, что первые несколько дней в этом новом плену ко мне никто не заходил, если не считать за посетителя угрюмого немолодого мужчину, который дважды в день приносил мне еду и один раз в день уносил ночной горшок, чтобы опорожнить, насчет тюремной камеры я точно не ошиблась.

Когда я оказалась в этой комнате, твердо решила сохранять спокойствие и не радовать пленителей паникой и мольбами выпустить меня. Но сохранять спокойствие оказалось совсем не простой задачей…

Во-первых, я не знала, чем себя занять, кроме как физических упражнений да изучения своих скромных апартаментов. Во-вторых, очень невеселые мысли о том, как переживают мои родные, одолевали меня, а количество вопросов, предположений и теорий в голове умножалось с каждым днем. В-третьих, мне было холодно, несмотря на то, что одета я была многослойно и тепло, и у меня имелось плотное покрывало. В-четвертых, когда скудный свет, пропускаемый через окошко, совсем пропадал, и наступала ночь, на меня накатывал страх, и я начинала вздрагивать от каждого шороха. В-пятых, у меня болел желудок; то ли гастрит обострился, то ли это реакция на стресс. В-шестых, остро стоял вопрос с линзами. Они уже начали ощутимо раздражать глаза. Да, линзы этой марки можно носить, не снимая, месяц, я и взяла их с собой в поездку с тем расчетом, чтобы как можно меньше снимать в палаточных условиях, но не смогу же я носить их вечно! Наступит момент, когда их придется снять. И что тогда? Минус у меня большой, без коррекции я вижу скверно. Перспектива остаться практически слепой в неизвестной обстановке ввергала меня в ужас, и я морально готовилась к моменту, когда придется снять линзы. Должны же быть в этом мире очки?

Третья ночь в заключении была особенно тяжелой; я не спала, мерила шагами комнатушку и, сжимая руки в кулаки, усилием воли удерживала себя от того, чтобы не сорваться, не заорать, не начать бить кулаками в дверь, требуя освобождения… Психанув, я даже попробовала допрыгнуть до оконца с кровати, но только мышцы растянула.

На четвертый день утром, после того как я позавтракала, явился Шариан в компании с пожилым мужчиной, который принес с собой книгу, яркий красный футляр и дощечку размером немного больше, чем обычный лист А4. Они встали у дверей и стали смотреть на меня, как на чудного зверька.

А я и была как зверек — напряглась, прижалась спиной к стене, и, обхватив колени руками, мрачно таращилась на гостей. Несколько желаний боролись во мне. Я хотела выйти из этой холодной комнаты и была согласна подчиняться, и в то же время хотела сохранить свою гордость и не выпрашивать послаблений.

Наконец, Шариан, на чьей голове была повязка (так тебе и надо!) проговорил с наигранной приветливостью:

— Ви здраво, Ирина.

Фу-ты, ну-ты, какой добрый дяденька! Его ласковый тон меня не обманул; я видела, что он по-прежнему меня побаивается и кожей ощущала его враждебность. Возможно, зря я тогда над ним посмеялась…

— Здраво, — ответила я после паузы.

Мужчины переглянулись, и пожилой вышел вперед. Он был хорошо одет, но не так, как Шариан. Одежда на вид казалась добротной и чистой, но отсутствие декоративных элементов и коротко постриженные седые волосы дали мне понять, что незнакомец не ровня Шариану по положению. Невысокий, худощавый, этот мужчина оставался красив даже в свои почтенные года; его светлые ясные глаза светились умом. Голос у него оказался под стать внешности — приятный и тихий.

Представившись как «Кирил», он смахнул со стола крошки, оставшиеся после завтрака, и выложил на него дощечку, футляр и книгу. Открыв футляр, он взял из него мел и, подойдя к стене, начал расписывать символы, в некоторых из которых я узнала буквы греческого алфавита.

Вот оно что! Меня хотят учить языку!

Я воодушевилась, но с кровати не слезла; в присутствии Шариана я была слишком напряжена. Поняв это, зеленоглазый ушел, перед этим выразительно поглядев на Кирила; тот уже закончил выписывать алфавит.

Я слезла с кровати, подошла к стене, и, показав Кирилу улыбкой, что против его общества ничего не имею против, указала на знакомые буквы на стене и назвала их. Брови мужчины приподнялись; обрадовавшись, он указал на первую букву и жестом велел назвать ее.

Я не смогла, и тогда он сделал это за меня.

С этого и началась моя учеба. То утро мы работали над алфавитом; в руках у меня была та самая дощечка с мягкой поверхностью, на которой я могла рисовать буквы острой палочкой, а потом стирать написанное тупым концом палочки. Кирил был очень доволен тем, что я быстро запомнила и воспроизвела на письме буквы.

Он раскрыл книгу, которую принес, и стал показывать на картинки, называя изображенные на них предметы, создания и объекты по слогам. Конечно, в первую очередь меня заинтересовало не содержимое книги, а сама книга с ее шероховатыми желтоватыми страницами и кожаным тяжелым переплетом. Я проводила пальцами по страницам, повторяла за Кирилом слоги, и, отдаваясь изучению слов, отгоняла звучащие фоном мысли о том, что будет дальше, как я буду жить в этом мире, где сейчас Лена, как там моя семья…

Мой словарный запас быстро увеличивался; делу способствовало то, что многие слова и выражения были похожи на выражения русского языка или идентичны им.

У меня не было цели правильно говорить на их языке — целью было понимать его и изъясняться на нем, пусть и не очень понятно. Кирил был заинтересован в том, чтобы как можно быстрее научить меня языку, так что первое время мы проводили вместе практически целые дни и только и делали, что говорили, писали на стенах мелом или работали с книгой. Вечерами нам приносили свечи или лампу (но на ночь их всегда забирали), а также ужин — уже на двоих.

Я не замечала, как день сменяет день, и жадно поглощала новые знания. Знания, кстати, я черпала не только от Кирила. О многом говорила одежда, что я носила, еда, которую я ела, напитки, которые пила. Я потихоньку изучала, как здесь все устроено, подмечала детали, но, по сути, ничего по-настоящему экзотического, кроме той пернатый твари, съевшей при нас мужика, и дворца, пока еще не видела.

Шариан периодически являлся меня проведать. Его очень интересовало мое здоровье и мой внешний вид. Он отслеживал, как заживают синяки на моем теле, смотрел зубы, уши, изучал глаза… Кстати о глазах. Линзы я сняла, когда пошла четвертая неделя моего пребывания в этом мире; больше тянуть я не могла.

Глаза болели, я волновалась уже не из-за того, как буду жить без очков, а о состоянии роговицы. На следующий день я сказала Кирилу, что у меня перед глазами появилась какая-то муть, из-за которой я плохо вижу. Кирил позвал Шариана, и тот после тщательного осмотра ушел озадаченный. Впрочем, скоро он вернулся со скляночками. Несколько дней он промывал мои глаза каким-то отваром, и, вроде бы, ничего ужасного с ними не произошло, если, конечно, не брать во внимание факт того, что само по себе мое зрение ужасно.

Проблема с глазами затруднила учебный процесс, но не остановила. Мне приходилось близко подходить к стене и приближать предметы к лицу, чтобы разобрать нарисованное и написанное. Кирил цокал языком и жалел меня, добавляя, что нынче многие стали глазами слабы, потому что работают в полумраке, экономя свечи, и про себя добавлял, что его зрение тоже совсем не то, что в молодости. Я врала, что у меня всегда было хорошее зрение, но почему-то резко испортилось за последнее время. Зачем врала? Чтобы Шариан, которому Кирил все обо мне докладывал, счел мою полуслепоту приобретенной, а не врожденной.

Очки в этом мире тоже изготовляли, но так как это искусство здесь было не так уж развито, то очки считались предметом роскоши, так что мне бесполезно было надеяться получить их. Приходилось привыкать к новому нечеткому существованию…

Шариан о-о-очень осторожничал со мной, несмотря на мое беспомощное положение. Да, я была в его власти, жила под охраной, но каждый раз, когда он заходил, в комнате возникала особая напряженность, и я переставала ощущать себя слабовидящей зависимой девчонкой. И он, и я хорошо помнили, как я нарушила его мысленный приказ повиноваться и оттолкнула.

Несмотря на это, Шариан все равно делал для меня послабления. Меня постепенно стали выводить на прогулку во внутренний дворик, где я, увы, мало что могла разглядеть, кроме угрюмых стен дома, увядающей зелени да голубого неба. Когда меня водили по дому, я замечала мужчин-слуг, и тех, кто выполнял его поручения в городе, раза два видела Зена, но ни разу — светловолосую красавицу и Лену.

Меня перевели в другую комнату, более уютную и теплую, но тоже без нормального окна и источников света. Я объясняла Кирилу, что не собираюсь ни на кого нападать, устраивать пожары и сбегать, но мой пожилой учитель вздыхал и повторял одно: таков приказ хозяина…

Зато на вопросы о мироустройстве он отвечал охотно и очень подробно, зачастую иллюстрируя рассказы схематичными рисунками мелом на стене, или приносил другие книги, такие же огромные, тяжелые и, несомненно, очень дорогие.

Постепенно история этого мира вырисовалась для меня в целостную картину. Картину, в которой женщинам выделено особое место…