Глава 5

Мир, в котором мы с Леной неведомо как очутились, мог предложить нам две судьбы на выбор: хорошую и плохую.

Мы оказались в лесах двенадцатого ов-вена империи Ниэрад. Ниэрад считается самым развитым государством на материке, называемом «Цита», и стремится расширить свое влияние и на других континентах, когда не занято войной с другой развитой страной — Мэзавой, лежащей за горной грядой, начинающейся сразу за лесами двенадцатого ов-вена.

В этом мире по какой-то причине (Кирил туманно объясняет все «волей богов» или «карой») дети женского пола рождаются куда реже, чем мужского, так что в обществе существует сильный дисбаланс полов, а понятия «брак», «семья» вообще нет.

Женщины здесь — собственность, распределенная между двенадцатью самыми уважаемыми и достойными мужчинами. Этих мужчин называют «Великими отцами», так как формально только они могут производить потомство империи. У каждого отца есть свое владение, «ов-вен», где они вправе устанавливать свои собственные порядки, не считаясь с мнением других отцов.

Основное население ов-венов — «мэнчи», мужчины, обязанные во всем подчиняться своему Великому отцу; невыполнение приказа отца или побег из ов-вена караются смертью. Мэнчи клеймят еще в раннем детстве; у каждого на плече имеется отметина с указанием цифры своего ов-вена и литерой «м». Отец может даровать мэнчи статус «ни-ов», то есть свободу, за успехи на войне, в защите ов-вена, в ремесле или сложном искусстве; в таком случае позорное клеймо перебивается большой узорной татуировкой. Ни-ов получает право не отчитываться в своих действиях ни перед кем, путешествовать по всем ов-венам империи и, в перспективе, шанс самому когда-то стать Великим отцом. Некоторые удалые мэнчи набивают татуировки, чтобы сойти за ни-ов, но между ов-венами ходят списки освобожденных с указанием всех примет, и если обман раскроется, лгуна ждет позорная смертная казнь.

А вот у женщин в Ниэраде нет возможности получить свободу; они пожизненно кому-то принадлежат, их делят на две категории — на «мэзы» и «декоративки».

Мэзы — это здоровые женщины, способные рожать. Мэзы принадлежат отцам, и в двенадцать-тринадцать лет получают красивую татуировку в виде цветка, символизирующего определенный ов-вен. В двенадцатом ов-вене, например, мэзы носят татуировку с изображением лилии. Если у мэзы рождается девочка, она обретает статус «матери» и почитается как благословленная богами. Напротив, рождение мальчика — не повод для гордости, скорее, досадная обыденность.

Другое дело — декоративки. К этой категории относят женщин, не пригодных для размножения: бесплодных, старых, больных, с физическими недостатками. В отличие от мэз декоративок не татуируют, а клеймят литерой «д» с цифрой ов-вена; они считаются общественной собственностью. Любой мэнчи или ни-ов может получить во владение декоративку на месяц, для этого ее нужно просто выкупить или получить как награду в ежемесячно устраиваемых состязаниях. Декоративку разрешено использовать, как угодно, но нельзя калечить, а убийство ее строго карается.

Родившихся девочек принято продавать в другие ов-вены, чтобы разбавлять кровь. Если декоративка беременеет от мэнчи (что случается редко, ведь декоративки, как правило, бесплодны), ребенка забирает и воспитывает мэнчи — но только в том случае, если ребенок мужского пола. Все новорожденные девочки до двенадцати-тринадцати лет живут под охраной отца. Родившая девочку декоративка не получает высокий статус матери, но ее цена на торгах сильно возрастает. Вообще, если выясняется, что декоративка может иметь детей, она становится очень дорогой «вещью».

Мэзы тоже могут стать общественной собственностью; отец Хаун часто переводит постаревших или наскучивших ему мэз в декоративки или дарит своим приближенным. Так что, несмотря на то, что Хаун считается единственным официальным «папой» двенадцатого ов-вена, помимо него есть много и других «осеменителей».

Хорошенький уклад, не правда ли? В Ниэраде женщина либо инкубатор, либо вещь, переходящая от одного хозяина к другому каждый месяц. Куда лучше женщинам живется в Мэзаве, соседнем государстве.

Если в Ниэраде власть принадлежит отцам, то в Мэзаве бразды правления давно взяли в руки женщины — матери. Они создали общественный порядок, не притесняющий и не ограничивающий женщин, а возвышающий их, даже обожествляющий. Матери во всем стараются отличаться от отцов, и отрицают всякую форму рабства, служить им можно только на добровольных началах. Эти «добровольные начала», по словам Кирила, очень похожи на культ.

Отцы Ниэрада посмеиваются над управительницами Мэзавы и предсказывают их стране гибель; в свою очередь матери уверены, что Ниэрад рано или поздно развалится, потому что мужчины не способны делить власть и всегда хотят большего.

Империя мужчин и страна женщин сохраняют хрупкий мир, но иногда все-таки случаются военные стычки; чаще прочих ов-венов при этом страдает приграничный двенадцатый, так что к разрушениям и завалам здесь уже привыкли.

Из рассказов Кирила я узнала, что здесь в ходу холодное оружие, метательные и осадные конструкции, и, в качестве живого оружия и транспорта, «гуи» — те самые пернатые монстры, одного из которых я имела «удовольствие» видеть воочию. Гуи — хищники, в зависимости от места обитания выглядят по-разному, но все опасны. Работать с гуи тяжело и чревато внезапной смертью в виде поедания и самыми разными травмами, поэтому всадники, умеющие приручать и дрессировать их, очень уважаемы в империи и окружены ореолом восхищения.

Что касается мира в общем, то я сразу отметила для себя, что он очень похож на наш — если брать за точку сравнения двенадцатый ов-вен и Алтай. Тот же воздух, то же солнце (насчет луны не уверена, не видела нормально ночного неба), та же продолжительность суток, та же смена климата, те же флора и фауна за некоторыми исключениями, примерно та же еда. Разве что местные не очень походят на коренных алтайцев, зато на типичных русских — очень даже, да и язык, на котором они говорят, явно «брат» нашему русскому, или, по крайней мере, дядюшка. Да, наши миры похожи… Только уровень развития иной. Либо этот мир отстает от нашего, либо, наоборот, настолько его обогнал, что история уже успела сделать новый виток от высокой степени развития до низкой. С одной стороны, здесь все устроено просто, я не увидела ни одного технического наворота и не услышала ни о чем эдаком от Кирила, а с другой стороны, дворец отца Хауна явно построен с применением непростых технологий.

Эти сходства и различия ставили меня в тупик. Порой у меня было ощущение, что я споткнулась там, на тропке в лесу, сильно ударилась головой и свихнулась, и что все происходящее — красочный бред моего поврежденного рассудка. Но это были только ощущения… к тому же мне легче было принять этот «бред» за правду, нежели тот факт, что я сошла с ума.

Как только я научилась более-менее сносно изъясняться, Шариан начал меня расспрашивать о том, кто я, откуда. Что я могла рассказать? Только то, что заблудилась в лесу, а сама родом из других краев. Подробности о том, что мы с Леной заплутали в лесу Алтая, а «нашлись» в лесу двенадцатого ов-вена империи Ниэрад, я опускала по тем же соображением, по которым не спрашивала у Кирила про другие миры и перемещения. Люди здесь вполне могут оказаться суеверными и отнестись к нам как к ведьмам или демоницам.

Кстати о религии: здесь почитают многих богов, но Кирил отказался нормально рассказывать мне о них, ограничился только кратким восхвалением главного бога, чье имя нельзя произносить (про себя я сразу окрестила этого главного «Волан-де-Мортом»). Видите ли, все, что связано с богами, касается только отцов, ибо отцы по совместительству не только «султаны» в своих землях, но и жрецы.

Шариан и Кирил сочли нас с Леной дикарками из отдаленных земель, которые пытались пробраться через леса отца Хауна в Мэзаву в поисках лучшей жизни. Здесь, в двенадцатом ов-вене, привыкли к таким путешественницам, и, радуясь «улову», называли «золотыми», ведь за каждую пойманную дикарку-женщину платят золотом, как и за каждую пойманную беглянку из других ов-венов.

Вот и ответ, почему Зен и компания не удивились ни нашему с Ленкой появлению, ни нашему виду, ни тому, что мы говорим на ином языке, ни тому, что нашли в наших рюкзаках. Мы — дикарки, а наши вещи — украденные приблуды какого-нибудь ремесленника или мастера. На том анализ и был закончен.

Сами мы теперь считались собственностью отца Хауна. Лена, как молодая красивая блондинка (блондинки здесь в особом почете (как, впрочем, и у нас)), наверняка уже жила во дворце и, может быть, уже принадлежала этому самому Великому отцу Хауну. А вот меня Шариан не торопился отправлять во дворец…

Чем больше я узнавала об этом мире, тем нервознее становилась. Кирил убеждал меня, что я тоже отправлюсь во дворец к отцу Хауну и стану еще одной его мэзой, как только мое зрение хоть немного улучшится, а волосы, на которые раз в несколько дней наносили вонючие смеси, посветлеют до приемлемого оттенка.

Но волосы мои светлели плохо, а зрение не улучшалось, несмотря на постоянные промывания глаз особыми отварами и питье не менее особых напитков.

Не только моя «слепость» беспокоила Шариана. Когда он узнал, что в мои двадцать три года у меня нет детей, потерял дар речи. Двадцать три года! Нет детей! Я либо бесплодна, либо это кошмарное допущение, потому как у женщины в таком возрасте должно быть не менее троих детей! Какое невероятное пренебрежение своей женской обязанностью!

В Ниэраде репродуктивный период женщины используется очень активно, с наступления первых месячных и до самого климакса. Шариан выпытывал, какой у меня цикл, щупал грудь, живот, спрашивал, когда меня последний раз пользовали (понятий «секс» и тем более «любовь» у них не существует), и очень ждал, когда же появятся признаки того, что моя репродуктивная система работает: ему было нужно либо подтверждения беременности, либо подтверждения ее не наступления.

Кое-какие признаки ждала и я сама, однако «красная армия» не наступала. Неделя задержки, вторая… Я надеялась, что задержка вызвана ухудшением здоровья из-за недавно перенесенной тяжелой простуды или гормональным сбоем, но когда пошла третья неделя задержки, надежды уступили место тихой панике.

Я сама теперь постоянно щупала грудь, проверяя ее чувствительность, прислушивалась к организму, но обычных признаков беременности не было: ни болей в животе, ни расстройства кишечника, ни токсикоза, да и в весе я не прибавляла, наоборот, худела.

Но какое еще может быть объяснение? Либо я беременная, либо у меня проблемы по женской части; и первое, и второе нежелательно. Только вот мои желания и планы никого здесь не интересует, и в нынешних реалиях мне надо надеяться на беременность: лучше я стану мэзой-инкубатором, чем вещью-декоративкой.

Холодные ветра осени становились день ото дня все более пронизывающими и забирались даже в изолированный дворик, где мне позволялось гулять.

— Вернемся в комнату, Ирина, — попросил замерзающий Кирил: его нос покраснел, глаза слезились, а короткие седые волосы были взлохмачены ветерком.

Я покачала головой. Это ему хорошо, он в любой момент может выйти на площадь, прогуляться, почувствовать себя более-менее свободным, тогда как мне на прогулку лишь час в день отведен, а все остальное время я вынуждена сидеть в опостылевшей комнате и умирать от неопределенности.

Шариан никак не мог принять насчет меня решение, и я это чувствовала. Все, чего я теперь хотела — это оказаться во дворце и увидеть Лену, единственную ниточку, связывающую с домом. Да и ей, наверное, тоже очень хочется меня увидеть.

— Кирил… — тихо спросила я, царапая ногтем каменную кладку. — Я буду декоративкой?

— Нет-нет! — горячо запротестовал учитель, и даже руками замахал, но за этой горячностью я услышала неуверенность.

Так, значит, я не зря боюсь! Голова закружилась, и мне пришлось опереться руками и лбом о холодную стену.

— Тебе плохо? Позвать хозяина?

— Да пошел он, этот хозяин, — злобно, на русском ответила я.

Меня не тошнило, но я ощущала слабость, и во рту еще стоял горький вкус отваров, которыми меня поили, да раздражал резкий запах, шедший от волос, которые посветлели уже на два тона после всех манипуляций. Живот не болел, но порой сжимался в спазмах, и кто знает, признак ли это беременности или следствие нервотрепки.

— Ирина, скажи, что тебя беспокоит? — мягко спросил Кирил.

Его забота и участие обычно меня не раздражали; я понимала, что он ластится ко мне, чтобы больше узнать и потом рассказать Шариану. Он сам человек подневольный, что скажут, то и сделает. Но в этот раз его слова подействовали на меня, как красная тряпка на быка. Резко развернувшись, я выпалила:

— Что меня беспокоит?! Я не знаю, как попала в ваш проклятый Ниэрад! Меня похитили и держат, как собаку комнатную, и все никак не могут решить — гожусь я для случки с Великим хреном Хауном, или нет! Я ни черта не вижу без очков; беременна, мне страшно представить роды в этом вашем отсталом мире; но хуже всего то, что мои родные понятия не имеют, где я, что со мной, жива ли я… А ты спрашиваешь, что меня беспокоит?

Распалившись, я ударила кулаком по каменной стене, и рука от боли сразу же онемела; кожа лопнула на костяшках. Побежал по грубой каменной кладке тонкий и яркий, будто нарисованный, ручеек крови.

Кирил ахнул. Я же, сморгнув выступившие от боли слезы, уставилась на свой сжатый поврежденный кулак. Чувствительность возвратилась, импульсы боли становились все ярче. Меня снова повело в сторону; я сегодня особенно слабая и особенно раздражительная.

— Сюда, сюда! — позвал Кирил. — Мэза поранилась!

— Мэза ли? — горько переспросила я.

— Не бойся, — сказал учитель и осторожно взял меня за руки; кулак я так и не разжала. Его руки были теплыми, как и его тон. — Если ты беременна, не станешь декоративкой.

— Я беременна.

— Хорошо, если так. Но если нет… У тебя есть таланты?

— Таланты?

— Не все женщины Хауна от него рожают. Некоторые его мэзы бесплодны, он ценит их за таланты и красоту. Это декоративки, но на особом положении.

У Хауна есть декоративки… Хорошо. Значит, у меня есть шанс попасть во дворец, к Лене, и более-менее нормально устроиться в этом мире. Идеально было бы, конечно, сбежать в Мэзаву, но этот путь пока для меня недоступен, ведь я слишком мало знаю о географии этого мира и слишком плохо вижу. Есть и еще один выход: вернуться в лес, где мы оказались сразу после перемещения. Может, это зона аномальна в обоих мирах, и есть возможность вернуться домой. Но и это мне пока недоступно.

— Ирина?

— Таланты есть, — ответила я, вынырнув из задумчивости.

— Какие?

— Я хорошо рисую.

— Славно! Молодая красивая рисовальщица непременно заинтересует отца. Только ты должна быть еще и покладистой, Ирина. Нельзя смотреть мужчине в глаза. Нельзя касаться его без разрешения. Нельзя говорить с ним, пока он сам не начнет.

— Но с тобой же я говорю.

— Так я не мужчина, а мэнчи, — укоризненно протянул он.

Я усмехнулась; из головы снова вылетела любопытная особенность этого мира. Только Великие отцы и те, у кого статус «ни-ов», могут называть себя мужчинами в полном смысле этого слова, все прочие люди мужского пола — «мэнчи». Грубо говоря, мэнчи — это существа с мужскими причиндалами, но без права их использовать, такие же жалкие и подчиненные, как декоративки.

— Ты злишь Шариана. Не надо. Подчиняйся ему во всем, кивай, улыбайся, и он отведет тебя во дворец. У тебя цепкий ум и хорошая память, но надо быть еще и хитрой. Тогда ты устроишься лучше, чем другие мэзы.

Приглушенный циничный смех заставил нас с Кирилом обернуться.

Зен.

Удивительно, как бесшумно он умудряется передвигаться при своих-то габаритах! Вблизи мне его лицо было хорошо видно, и я не замедлила с вызовом посмотреть в его желтые глаза, игнорируя совет Кирила. Хотя… Зен тоже не мужчина, он — мэнчи, а значит не выше меня по положению. Насколько я знаю, он промышляет охотой и заодно ловит дикарей, следующих в Мэзаву. Мелкая сошка; из выдающегося в нем только мускулы.

С тех пор как оказалась в этом мире, я видела его трижды: когда он нашел нас с Леной и доставил Шариану, когда почти придушил меня, и сегодня.

— Что смешного? — спросила я, не заботясь тем, что, скорее всего, использовала неправильную форму слова. Я вообще не заморачивалась правильным построением фраз: говорила, мешая русские и имперские слова, и активно сопровождала их жестами. Может, моя речь и звучала для местных странно, но они вполне меня понимали, да и я их уже «переводила» без особых проблем.

— Тебе не быть мэзой, — ответил Зен.

— Почему? — спросила я, опередив Кирила.

— Даже если ты способна рожать…

— Еще как способна. Я беременна! — прервала я его сердито.

Он невозмутимо продолжил:

— … Шариан никогда не отправит к Хауну полуслепую женщину. Это оскорбит отца. Да и в декоративки ему ты не годишься — темные волосы. Отец любит светловолосых.

Зен говорил быстро, глотая звуки, а не медленно и правильно, как Кирил, так что я не разобрала всего сказанного им, но на всякий случай нахмурилась.

— Хоть Ирина и темная, она красива, — вступился за меня Кирил. — Отец оставит ее себе.

— Вряд ли.

— Не твое дело, — огрызнулась я. — Уйди, желтоглазый. От тебя несет зверьем; ты быть хоть мылся после того как разделываешь животных.

Если желтоглазый что-то и понял из моей фразы, составленной из русских и ниэрадских слов, то только то, что она сочится злостью. Посмотрев на мой разбитый кулак, он произнес равнодушно:

— Могут остаться шрамы. Ты будешь наказан, Кирил, за порчу хозяйского имущества.

— Но ведь я сама поранилась!

— Неважно. Он не досмотрел.

Я фыркнула возмущенно, но учитель согласно кивнул на слова Зена и опустил голову. Что за несправедливость! Это мое тело, моя вспышка раздражения, так почему за нее должен отвечать другой человек?

— А ты будешь наказан? — желчно спросила я у Зена.

— За что?

— Из-за тебя мое зрение ухудшилось, — солгала я, но солгала уверенно, так что расстроенный Кирил вскинул голову, внимательно посмотрел на меня и напомнил:

— Ты говорила, что не знаешь, почему испортилось зрение.

— Теперь, кажется, знаю. У меня всегда было хорошее зрение. Когда этот зверь меня душил, — с презрением выговорила я, указывая на Зена, — было ощущение, будто мои глаза вот-вот лопнут. А потом появилась муть перед глазами, и теперь я вижу очень плохо.

Мэнчи переглянулись, вероятно, не до конца понимая, что я сказала. Я была уверена, что слова «душил», «зверь», «лопнут», «глаза» произнесла правильно, но не была уверена, верно ли встроила их во фразу.

Однако меня все же поняли.

— Ты душил мэзу, Зен? — ахнул Кирил, сам чуть не задохнувшись от удивления. — Как ты посмел?!

— Посмел.

— Невероятно! — возмутился мой легковерный учитель. — Так это ты сотворил с ней это!

— Нет.

— Вспомни, я хорошо видела в лесу, когда вы нас нашли. Плохо я стала видеть только после того, как ты меня душил. Теперь я уверена, что это ты виноват! Нет другой причины!

— Нет, — повторил мэнчи, уже не пытаясь разобрать мою речь.

— Я расскажу Шариану, — пообещал Кирил, краснея. — Расскажу, что ты навредил мэзе!

— Она не мэза, — отрезал Зен и, развернувшись, ушел.

В тот же день и Кирилу, и Зену пришлось ответить за «порчу имущества», то бишь меня; я присутствовала во время разговора.

Выслушав Кирила, Шариан, сам теряющийся в догадках, чем была вызвано резкое ухудшение моего зрения, решил, что в его словах есть логическое зерно, и потребовал, чтобы Зен вернул полученное за меня золото в качестве штрафа. Зен упирался и говорил, что я лгу, а золото он честно заработал. Шариан предложил ему на выбор вернуть золото или же отведать плетей.

Желтоглазый выругался, но сходил за золотом и вернул его, после чего ушел крайне недовольный; я осталась удовлетворена тем, что моя маленькая месть удалась.

Увы, Кирила тоже ждало наказание.

Мой кулак опух, посинел; больно было двигать всей рукой, в общем, с ударом в стену я перестаралась. Но откуда мне было знать тогда, что за каждую новую царапину на моем теле придется отвечать Кирилу?

Когда Шариан объявил, что учителя ждет тридцать ударов плетью, я напомнила, что он ни в чем не виноват, что я сама повредила свой кулак, но хозяин был непреклонен.

Кирила выволокли во внутренний двор, меня тоже.

Пока ходили за плетью, бедный мой учитель торопливо раздевался, чтобы сохранить одежду в целости. Я продолжала то упрашивать, то требовать от Шариана, чтобы его не наказывали. Поначалу хозяин слушал меня спокойно, лишь тонкие губы его подрагивали, а потом схватил за руку, дернул на себя, и, склонившись к самому уху, прошипел длинную зловещую фразу, из которой я поняла, что Кирил будет наказан, и я тоже, если не замолчу, и что он, Шариан, знает, что Зен не виноват, но его надо было поставить на место.

Я в панике посмотрела на Кирила; он уже разделся и ждал наказания. Один из слуг Шариана зашел во дворик, поигрывая плетью, чьи очертания раздваивались и смазывались в моих глазах, делая ее еще страшнее. Кирилу велели встать лицом к стене и упереться в нее руками.

Раздался предупреждающий свист; несколько хвостиков плети впервые разрезали воздух и с кажущимся мне оглушительным звуком опустились на спину учителя.

— Один, — выдохнул Кирил, начиная счет.

За первым ударом последовал второй, третий… Я не смотрела, но все слышала; уйти Шариан мне не позволил. Он стоял рядом и комментировал, что видит, чтобы мне стало еще хуже: «Десять ударов, а Кирил уже переступает с ноги на ногу. Одряхлел совсем», «Вот и первая кровь», «Осталось недолго».

Тонкий присвист плети и страдальческие вздохи старика стали тише, потонули в шуме и гуле, возникшими в моей голове. Живот вдруг скрутило таким сильным спазмом, что я ахнула и, вцепившись в Шариана, стала ловить ртом воздух. Живот окаменел, звуки пропали совсем, и я осталась на несколько мгновений наедине только с непереносимой, вгрызающейся в низ живота болью.

— Ирина! Смотри на меня! — приказал зеленоглазый, подхватывая меня, но я уже ничего не могла — ни смотреть, ни слушать…