Глава 6

Первые несколько дней после выкидыша я не вставала с кровати и послушно пила отвары, которыми меня поил Шариан. От некоторых в матке снова возникали спазмы, усиливающие мазню, но я не пугалась, понимая, что эти отвары помогают телу избавиться от лишнего и не допустить воспаление и заражение.

Тепло, хорошая пища и покой способствовали тому, что физически я быстро оправилась, и скоро молодой, стремящийся к выздоровлению организм потребовал активности, прогулок, свежего воздуха. Да и морально по мне это не ударило: я не планировала беременность, узнала о ней совсем недавно, и, несмотря на то, что здесь очень ценят мэз-матерей, не хотела ребенка. Кого бы я ни родила — мальчика или девочку — их бы не ждала здесь хорошая судьба.

Кирила ко мне больше не пускали, и навещал меня только Шариан. Хоть он и обходился со мной немного добрее, чем прежде, это меня не обманывало; теперь я была уверена, что он будет готовить меня не в мэзы, а в декоративки. Вообще, мне кажется, он решил сделать меня декоративкой сразу после того инцидента с ванной, но колебался все это время, раздумывал, что ему доставит больше удовольствия: возможность испортить мне жизнь или награда, которую он мог бы получить от Хауна за еще одну молодую женщину, способную рожать.

Мысли о родном мире и близких я решительно отгоняла, чтобы не расклеиться. Если мне выдастся когда-нибудь возможность вернуться домой, сама не знаю, как, то я вспомню о них, а до этого усилиями воли буду заставлять себя не думать о них, не вспоминать. Хотя сердце ноет, я должна думать в первую очередь о своем собственном спасении.

Но что для меня будет спасением?

Мэзава. Я должна во что бы то ни стало туда попасть, потому как пожизненно стать «общественной собственностью» не входит в мои планы. Да, какое-то время придется потерпеть все прелести этой «общественной» жизни, а точнее ужасы, но каждый день будет приближать меня к цели. Я выучу имперский язык, постараюсь разузнать, как добраться до Мэзавы и не попасться мэнчи, придумаю что-то со зрением — найду возможность потолковать со стеклодувом и купить у него очки или что-то похожее на них.

Спустя неделю после выкидыша кто-то тихонько постучался в дверь моей «тюремной камеры». Я подошла к двери.

— Это я, Кирил, — раздался из-за нее знакомый голос.

— Кирил! — обрадовалась я. — Как твоя спина? Как ты весь?

— Что со мной станется? — невесело усмехнулся учитель. — Только шкура потрепалась, и всего-то. А вот ты потеряла ребенка…

— И хорошо, — тихо сказала я. — Не хотела бы я, чтобы мой ребенок жил в этом мире.

Кирил помолчал и произнес траурным тоном:

— Мне очень жаль. Ты станешь декоративкой. Хозяин больше не видит в тебе мэзу.

— Знаю.

Он снова помолчал, затем преувеличенно бодро сказал:

— Ты хороша собой и молода, поэтому тебя купит какой-нибудь ни-ов, и ты попадешь в богатый городской дом. Постарайся привязать того, кто тебя купит, чтобы он купил тебя и на следующий месяц, и, если боги будут к тебе благосклонны, он к тебе привяжется, и будет выкупать всегда.

Я громко фыркнула. Да, придется потерпеть, стать ласковой и милой, но я заранее знаю, что мне это не понравится. Очень-очень не понравится. Мы и с Сашкой-то никак не могли съехаться, потому что я с восемнадцати привыкла жить одна и не хотела подстраиваться под другого человека, жертвовать бытовой свободой. А тут придется стать «вещью» другого человека…

Я фыркнула снова, еще громче.

— Тише, — предостерег Кирил. — Мне не позволено больше к тебе приближаться; я выкроил немного времени, пока никого нет поблизости, чтобы попрощаться с тобой.

— Попрощаться… Звучит так, словно мы больше не увидимся.

— Не увидимся. Ни одной женщине не позволено покидать дом своего хозяина.

Я провела пальцем по двери, жалея, что не могу видеть Кирила. Похоже, это единственный человек, который обо мне искренне переживает в этом мире. Но почему? Из-за меня ему всыпали тридцать ударов плетью.

— Кирил, прости меня. Я не знала, что из-за меня тебя накажут.

— Я уже забыл ту боль. Но ты никогда не забывай, что люди ов-вена связаны и отвечают друг за друга.

Я прикусила губу, не совсем понимая, что он имеет в виду, и сказала шутливо:

— Запомню. А ты прости еще и за то, что я непонятно выражаюсь на смеси разных языков. Ты хороший учитель, просто у нас было очень мало времени.

Он тихо рассмеялся и ответил:

— Хоть я и не понимаю многого, что ты говоришь, но общий смысл мне всегда ясен, Ирина. Ты очень быстро соображаешь для женщины.

«Старый ты сексист!» — подумала я, и, улыбнувшись, произнесла:

— Ты очень красивый, Кирил.

Несмотря на то, что учитель стоял за дверью, я все равно «увидела» его смущение.

— А вот теперь я не понимаю тебя…

— И не надо. Просто знай, что ты красивый. Во всех смыслах.

— Забудь о Мэзаве, — неожиданно сказал Кирил. — Матери опаснее отцов, Ирина. Помни об этом.

Я оторопела. Так он знает, что я только и думаю о побеге? Что только мысль о Мэзаве помогает мне не сходить с ума в этой империи обнаглевших мужчин?

Раздались торопливые удаляющие шаги, и я отошла от двери.

Забыть о Мэзаве … Да ни за что! Если мне и суждено провести остаток жизни в этом мире, то я выбираю в качестве прописки страну Великих матерей!

Вечером явился Шариан и сел вплотную, чтобы я могла хорошо видеть его лицо. Я не стала притворяться, что торжественный блеск его кошачьих глаз для меня непонятен, и спросила прямо:

— Я буду декоративкой?

— Да, будешь, — кивнул он, так и светясь мстительной радостью, и произнес якобы сочувствующим тоном: — Как жаль! Ты в самом расцвете лет, но не способна выносить ребенка.

— Может и способна. Первый блин комом.

Про блин и ком он не понял, и продолжил:

— …И твое зрение удручает. Мэзы должны быть здоровы.

Он притворно вздохнул и откинул с лица золотистую прядь, выбившуюся из куцего хвоста.

— А как твое здоровье? — елейно поинтересовалась я. — Болит ли еще голова?

Лицо ни-ов окаменело, затем он заставил себя улыбнуться и произнести:

— Два месяца прошло, а ты уже понимаешь нашу речь и сносно изъясняешься. Даже жаль, что тебе придется стать декоративкой.

Мы наносили друг другу удар за ударом, при этом сохраняя любезные улыбки.

— Но ты же поможешь мне? — спросила я, вглядываясь в его зеленые глаза (его это всегда злило; как я и думала, он больше не мог дать мне ни одного мысленного приказа). — Сделаешь так, чтобы меня купил хороший человек?

— Конечно, — заверил Шариан, и коснулся моих так и не осветлившихся волос. Последний раз волосы я мыла больше недели назад, до выкидыша, так что выглядели они, мягко говоря, неважно, да и пахли тоже; вонючие запахи осветляющих составов были очень въедливы. Большой палец мужчины прошелся по моей щеке. Я похудела, так что она уже не была бархатной и пухленькой, скорее напоминала нечто впалое и шероховатое. — Приведем тебя в порядок перед продажей.

— Будет ванна? — на этот раз искренне обрадовалась я.

— Будет, — коварно улыбнулся Шариан.

Ванна была последним хорошим впечатлением того дня. Я с удовольствием влезла в нее, пару раз присела в блаженно теплую воду, затем хорошо промыла волосы, мечтая изгнать из них препаршивый дух осветляющих смесей, и намылилась. Шариан ничем не подал виду, что прошлый наш опыт с ванной оказался неудачен, помог мне ополоснуться и подал полотенце.

Я встала у камина и начала вытираться; после мытья я ощущала себя заново рожденной и уже не смущалась присутствия мужчины. Мужчины… Мои внутренние ощущения противоречили здешнему разделению людей мужского пола: Шариан, являющийся ни-ов и имеющий право называть себя «мужчиной» казался мне бесполым созданием, тогда как тот же Кирил, старый мэнчи, вызывал смутное волнение, какое вызывают обычно красивые мужчины у женщин, да и Зен, этот желтоглазый охотник, всеми моими внутренними радарами определялся как «самец».

«Как бы ни исхитрялись местные, природу не обманешь», — подумала я, вычищая смоченной в мятном растворе тряпочкой зубы. Закончив с гигиеной рта, я приняла из рук Шариана флакон с кремом, который хоть и был жирноватым и комковатым, но отлично увлажнял и успокаивал кожу. Обычно после того как крем впитывался, мне вручали чистую рубашку, чулки и домашнее платье, на которое я по привычке накидывала теплую шаль. Я повернулась к Шариану, но в этот раз он не подготовил для меня новую одежду. Его глаза улыбались.

Приятные ощущения после ванны сменились неприятными предчувствиями.

— Где одежда? — прямо спросила я.

— Она не нужна, — промурлыкал зеленоглазый, и крикнул в сторону двери: — Пригласите распорядителя!

Вскоре в комнату вошел ярко одетый человек в сопровождении нескольких мэнчи. Скверное зрение мало что позволяло рассмотреть мне из другого конца комнаты, но сразу бросились в глаза немаленькие размеры гостя — он был толстый, по-настоящему толстый, и свободная одежда не могла это скрыть. Он медленно, тяжело проследовал к стулу, стоящему у камина, и только разместившись на нем, посмотрел на меня.

В комнате оказалось сразу несколько мужчин помимо Шариана, но я до того была удивлена видом толстяка, что забыла о скромности, и замерла, как истукан. Женственное лицо его лоснилось, крупные яркие губы блестели (и этот помадой пользуется), брови были припудрены золотом, как и осветленные волосы, убранные в хвост.

Темные подкрашенные глаза профессионально меня оглядели и подозрительно прищурились.

— Что за шутки, Шариан? — недовольным басом произнес толстяк. — Этой мэзе место во дворце. Если отец узнает, что я утаил от него такую девушку, мне несдобровать.

— Да, на первый взгляд она хороша, — согласился Шариан, — но не способна вынашивать детей и плохо видит. К тому же она дикарка с вздорным характером. Я не могу отправить отцу такую мэзу, Гадо.

Гадо снова на меня посмотрел; я не стала прикрывать интимные места руками и осталась стоять с опущенными руками и приподнятым подбородком. Как ни странно, нагота придавала мне уверенности. Я, может, и слабовидящая, зато они видят нормально — так пусть смотрят на меня обнаженную, мне стесняться нечего, наоборот, могу гордиться своим телом!

— В твоих руках она может стать сокровищем, Шариан… Почему ты не хочешь оставить ее себе?

Уголок моего рта дрогнул, и я чуть было не ляпнула, что он просто меня боится.

— По закону ты распоряжаешься новоприобретенной собственностью ов-вена, Гадо, а не я, — ответил Шариан. — А если откровенно… слишком она бешена. Не справлюсь с такой.

— Ты, ведун, не справился с ней? — подозрительно прищурился толстяк.

— Эти дикари бывают очень упрямы.

Мне пришлось закусить губу, чтобы не засмеяться. Ах, Шариан, ты мне льстишь…

— Бешеная дикарка, которую не смог приструнить ведун… — проговорил задумчиво Гадо. — Такая не годится для продажи. Разыграем ее между мэнчи. Давно им не перепадало молодых девок.

— Верное решение, друг мой.

Гадо кивнул мэнчи, и те подошли ко мне. Один взял меня за руку, другой невзначай провел рукой по бедру, и все трое смотрели так похотливо, что на моей коже оставались ожоги. Еще бы, ведь я теперь не неприкосновенный товар, а товар, который можем им достаться…

Уверенность сразу схлынула. Я не для того красовалась перед ни-ов нагишом, чтобы меня решили разыграть как приз между нищими озлобленными мэнчи!

Красивых декоративок покупают богатые ни-ов — а я красивая! Я должна была пойти на продажу! По высокой цене! Чтобы меня мог купить только обеспеченный образованный человек! Этот обеспеченный должен был в меня влюбиться и выполнять мои капризы!

Но мэнчи… это не входило в мои планы! Это неправильно! Это… это беспредел! Перед моим внутренним взором возникло печальное лицо Креты в синяках, и я похолодела.

— Мэнчи? — ошарашенно проговорила я. — Вы что, с ума сошли?! Меня — отдать мэнчи?

Шариан вздохнул и посмотрел на Гадо. Толстяк хмыкнул:

— Ишь наглая какая.

— Говорю же — дикарка, — снова вздохнул ведун.

— Это вы дикари!

Ни-ов рассмеялись, после чего толстяк заметил, что время не ждет, у него сегодня еще инспекция мэнчи. Шариан достал из комода чистую рубашку, вручил мне, и указал на стул, где я оставила вещи, которые сняла перед ванной. Я подошла к стулу, отвернулась и стала торопливо одеваться. Руки дрожали, как и нижняя губа.

Они шутят, это шутка…

Пока я одевалась, ни-ов обсуждали, сколько я стою. За свои услуги — обучение языку и уход — ведун попросил пять золотых, и добавил, что нужды в золоте у него нет, зато есть нужда в дружеской услуге. Наклонившись к толстяку, Шариан шепотом изложил просьбу. Выслушав просьбу, Гадо рассмеялся, но отказывать не стал.

Я к тому времени уже оделась и обулась, и не забыла накинуть на плечи теплую шаль. Толстяк с помощью своих мэнчи поднялся со стула и, многозначительно поглядев на ведуна, пошел к двери. Шариан открыл перед ним дверь и пошел провожать к двери.

Меня подтолкнули вперед, в коридор… Не так часто меня водили по этому коридору, и дом я так и не смогла изучить за все это время, но все равно казалось, что этот дом — безопасность, а за дверью — неизведанный опасный мир. Я с немым страхом уставилась на входную дверь, у которой любезничали ведун и распорядитель общественной собственности. Шариан сам накинул на плечи Гадо подбитый темно-коричневым мехом плащ.

Дверь открылась, впуская холодный воздух.

Я замерла, как домашняя кошка, которую собираются вывести на улицу. Меня подтолкнули вперед… Я не стала оглядываться на Шариана — много чести! — и сосредоточилась лишь на двух важных задачах: как не замерзнуть при явно минусовой погоде и не поскользнуться в своих легких кожаных ботиночках на схваченных первым льдом камнях, которыми была умощена площадь.

Гадо пошел медленно — иначе и не получится с его комплекцией; двое мэнчи придерживали его за руки с двух сторон, чтобы распорядитель случайно не упал. Третий мэнчи держал меня за руку, хотя я в «поводыре» не нуждалась. Я оглянулась на дом Шариана, в котором прожила два месяца. Серый, узкий, плотно вписанный в улицу меж других домов, он показался мне в эту минуту уютным и родным. Пусть это была моя тюрьма, но тюрьма знакомая, и довольно комфортная. К тому же в этом доме живет Кирил, отрада моего ниэрадского существования.

Я стала смотреть по сторонам. За время моего заключения город стал казаться еще более серым и унылым. Возможно, когда выпадет снег и прикроет следы разрухи, он станет чуточку наряднее, а пока что представляет из себя скучную бесцветность. Я посмотрела в небо; молочно-белое полотно его намекало на скорый снегопад. Вот уже и зима на подходе…

Я шмыгнула уже замерзшим носом; люди, что прогуливались по площади, посматривали на нас с любопытством, но сама я никого не могла рассмотреть. Когда я шмыгнула носом еще раз, Гадо остановился, обернулся на меня и, смерив взглядом, велел тому мэнчи, который меня вел, взять меня на руки, под плащ.

С довольной ухмылкой мужик распахнул полы плаща и взял меня на руки; похудевшая за последнее время, я не была тяжелой ношей. От мэнчи шел плотный мужской запах, а еще ядрено несло потом, но он был теплый, а его плотный плащ сразу меня согрел. Да и не надо было больше беспокоиться о том, как бы не споткнуться и не упасть на скользкой площади.

Я расслабилась, пригрелась, даже немного задремала… Дрема прошла, как только руки мэнчи поползли не туда, куда надо, и сжали то, что не следует. Я дернулась в руках наглеца и рявкнула:

— Пусти! Пойду сама!

Он в ответ стиснул меня еще сильнее.

— Пусти, сказала!

— Что там еще? — недовольно произнес Гадо.

— Дикарка дерется, — ответил мэнчи, не выпуская меня из рук.

Распорядитель приблизился к нам и гаркнул:

— Прекрати!

— Пусть отпустит меня! — потребовала я, глядя в лицо Гадо.

— Ты смеешь говорить со мной? — мягко произнес он. — На первый раз я тебя простил, дикарка, но второй раз заслуживает наказания. Хочешь идти сама — иди. Без обуви.

Он кивнул своим прихвостням и те быстро стащили с моих ног обувь, так что я осталась в одних только чулках.

Я так удивилась этому, что даже не стала сопротивляться. Он серьезно?

— Иди, — железным тоном приказал распорядитель.

Меня спустили на грешную землю. Ступни обожгло непереносимым холодом, и я судорожно вздохнула — первый и единственный раз. Ничего, вытерплю… Шерстяные чулки это лучше, чем ничего.

Гадо шел медленно, и нам приходилось под него подстраиваться. Мои ноги быстро окоченели, так что я довольно скоро перестала их ощущать, разве что иногда, когда попадался камешек, чувствовала что-то. Я ступала, как могла, осторожно, чтобы не порвать чулки, и тщательно следила за тем, чтобы ни единый вздох или стон не сорвался с моих губ. Не хочу их развлекать…

Если после этой прогулки я заболею и умру или мне придется ампутировать ноги — виноват будет Гадо. Хороший же в этом ов-вене общественный распорядитель! Если он наказывает так провинившихся женщин, то немудрено, что этих самых женщин здесь так мало!

Наконец, мы дошли до пункта назначения — трехэтажного дома, огороженного надежным забором, над входом в который висела яркая вывеска: золото на красном. Я даже не стала пытаться прочитать ее. Двое охранников поприветствовали распорядителя звучным: «Ви здраво!» и пропустили нас.

Наконец, наконец, мы оказались в теплом месте… Я прикрыла глаза. Испытание закончено… Хоть бы эта прогулка не оказалась для меня роковой. К Гадо подбежал длинный тощий парень; сноровисто сняв с распорядителя плащ, он спросил, перенасыщая голос почтением:

— Чего желаете, господин распорядитель? Согреть вам вина?

— Пожалуй, — протянул Гадо и с интересом посмотрел на мои ноги. Чулки поистерлись, но не порвались: я берегла их как могла, пока шла. — Понравилась прогулка, дикарка?

— Очень.

Усмехнувшись, распорядитель сказал парню:

— Не грей вино, принеси в кабинет.

Тот кивнул и, повесив плащ в шкаф, умчался за вином. Мы же последовали за Гадо дальше по коридору, и к лестнице. Подняться по лестнице стало для меня еще одним испытанием: мои ступни одеревенели от холода и казались негнущимися деревяшками. Хоть бы все с ними было хорошо… хоть бы…

Мы зашли в теплый и хорошо освещенный кабинет; на стенах я заметила цветастые пятна картин и тканевые панели, узоры которых сливались для меня в одно смазанное пятно. Меня подвели к камину, в котором задорно потрескивал огонь, чтобы я отогрелась, не забывая крепко держать за руки.

Я уставилась в огонь. Пожалуйста, спаси мои ноги, огонь… Теплые потоки воздуха шевелили мои волосы, ласкали кожу лица, и постепенно я согревалась, но ступни все так же оставались «деревяшками». Поэтому когда я вдруг ощутила сильный укол боли в одной из ступней, то невероятно обрадовалась. Чувствительность возвращается!

Пока я грелась, Гадо перебирал какие-то шуршащие бумаги на столе. В кабинет вошел парень с кувшином вина и высоким бокалом. Оставив вино на столе, парень спросил, не желает ли господин распорядитель еще чего-то. «Господин распорядитель» отослал парня, потянулся, и, с трудом встав с широкого кресла, подошел к нам с бокалом вина.

— Инструмент готов? — спросил он у мэнчи. — Доставайте.

Один из мужиков достал с висящего неподалеку крючка перчатки и, нагнувшись, вытащил из огня инструмент для клеймения, готовый, собственно, к процессу клеймения.

Обе мои ступни к тому времени обрели чувствительность и адски жаловались на прогулку по ледяной площади, а кровь прилила к лицу. Если бы мэнчи не держали меня за руки, я бы, наверное, осела на пол.

— Сколько тебе лет, дикарка? — спросил Гадо.

— Двадцать… — хрипло ответила я, забыв добавить «с хвостиком».

— Это правда, что ты бесплодная?

— Нет.

— Посмотрим… Страшно?

— Нет.

Я была бы рада постоянно отвечать «нет» с независимым видом, но страх прокрался в мой голос, выдал меня, и толстяк улыбнулся. Мэнчи, который взял инструмент, подошел ко мне сбоку. Мое лицо уже не просто горело, оно пылало: я еще помнила, как холодны камни площади, и при этом ярко ощущала жар огня, шедший из камина.

Сердце билось бешено. Мысли выбивали ритм: «Не-может-быть-не-может-быть». Один из мэнчи опустил рукав платья, обнажая мое плечо, а другой приподнял инструмент…

— Выпей, — велел Гадо, и сунул мне под нос бокал с вином.

Я взглянула в блестящее подкрашенное лицо толстяка. К чему эта жалость? Зачем давать мне вино, чтобы облегчить боль? Я же в его глазах просто животное, на которое нужно поставить тавро.

— Нет, — ответила я с высокомерием королевы.

Гадо усмехнулся и сам стал пить вино.

— Чтоб ты подавился, тварь, — добавила я самым любезным тоном.

Слово «тварь» на русском и имперском звучит одинаково. Услышав оскорбление, толстяк подавился и выронил бокал, обрызгав себя и окружающих; бокал к тому же бухнулся прямо ему на ногу. Разозленный распорядитель секунду-другую смотрел на меня, затем опустил свой рукав так, чтобы прикрыть ладонь, забрал инструмент для клеймения у мэнчи, чтобы самому заклеймить меня, но, торопясь, ненадежно его ухватил, так что железяка оказалась в опасной близости от моей ноги. Я не замедлила воспользоваться преимуществом и пнула Гадо по низко опущенной руке с инструментом; рука толстяка от удара разжалась, а инструмент полетел в сторону.

Я рассмеялась, чтобы смутить его еще больше, и спросила:

— Эта штука слишком тяжела для тебя, Гадо?

Кто-то из мэнчи кинулся поднимать инструмент, а сам толстяк несколько раз ударил меня по лицу; из разбитой губы потекла кровь.

— Держите крепко! — приказал Гадо, и, снова взявшись за инструмент, заклеймил меня.

Я была уверена, что заору, но на деле даже не пикнула; боль меня ослепила и ошеломила, лишив голоса. Я окунулась в нее, как в маленькое озерцо, растворилась, а когда вынырнула, и вернулся дар крика, его уже можно было сдержать. Запах паленой кожи был отвратителен, и меня затошнило. Я повисла на руках мэнчи, сглатывая подступающую желчь и смаргивая слезы; кометой пронеслась в сознании мысль, что второй раз нечто подобное я не вынесу.

Пухлые пальцы жестко схватили меня за подбородок. В тумане слез я увидела лицо Гадо и услышала его слова:

— Знай свое место, декоративка.

«Пошел ты», — мысленно ответила я. Только на это мне хватило сил.