Глава 7

После меня отвели в теплое просторное помещение, полное женщин, и оставили на их попечение. Моему внешнему виду и состоянию никто не удивился; ухватив за талию, меня отвели в уголок и уложили на ближайшую свободную лежанку.

Одна из женщин сразу занялась моим плечом, другая подложила под голову что-то мягкое и свернутое, третья поднесла к губам фляжку с теплым молоком. Попив молока, я прохрипела: «ноги», и женщины обратили внимание на мои бедные ступни. С меня сняли чулки и, ахнув, стали осторожно растирать ноги. Я попыталась посмотреть, что там с моими ними, но так обессилела от испытаний этого дня, что ничего у меня не получилось. Так я и осталась лежать, почти не двигаясь, и позволяя заботиться о себе — только смотрела в потолок, на котором плясали отблески от факелов, освещающих помещение.

Когда мне стали обрабатывать чем-то свежеполученное клеймо, я потеряла сознание от боли. Меня похлопали по щекам, приводя в чувство, и попросили потерпеть еще немножко. Чьи-то мягкие ласковые руки приподняли мою голову и снова приложили к губам фляжку. Я сделала несколько глотков и закашлялась: теперь это было не приятное теплое молоко, а вонючее и крайне противное на вкус варево; у меня аж слезы потекли.

— Потерпи, девочка, так надо, ты заснешь… — прошептал ангел, склонившись надо мной, и я поверила — сделала еще несколько глотков.

Напоив меня, ангел убрал фляжку и стал что-то напевать на ухо. Вскоре я задремала; варево явно имело сонное и обезболивающее действие, оно увело меня от реальности и боли на другой уровень, полубессознательный. Я видела попеременно то лицо моего доброго ангела вблизи, то — очень ярко, издали — карету скорой помощи и множество других образов родом из моего мира и этого.

Когда я проснулась, всего несколько факелов оставили зажженными. Судя по относительной тишине, разбавляемой шепотом и сопением, женщины спали. Значит, сейчас ночь… Я попробовала приподняться и тут же зашипела от боли, пронзившей плечо.

— Тихо-тихо, лежи спокойно. Тебе итак осталось недолго отдыхать.

Знакомое ангелоподобное лицо показалось мне. Узкое бледное лицо, голубые лучистые глаза, пунцовые губы, несколько чернильно-темных прядок выбиваются из-под платка. Красивая женщина, но уже не первой молодости.

— Ты такая красивая, — сказала я, с трудом шевеля разбитой губой. — Как ты можешь быть здесь?

— Иногда, когда мэза теряет свежесть, она становится общественной собственностью, — ответила ангелоподобная красавица с тихой усмешкой. — Только те мэзы, кому повезло родить девочек, остаются до самой смерти во дворце и живут в почете.

— Если девочки такая ценность, какого черта с ними обращаются так жестоко? — простонала я, и неловко шевельнулась: боль тут же вгрызлась в плечо.

«Ангел» цокнула и помогла мне принять более удобное положение.

— Девочек оберегают, как неприкосновенные сокровища, — возразила она. — Но как только девочка становится женщиной, она превращается в вещь. Разница только в том, много у нее будет владельцев за всю жизнь или только один. Откуда ты?

— Из дальних краев.

— Это заметно. Ты странно говоришь…

Я снова попробовала приподняться. Каждое движение беспокоило плечо, на котором пылало омерзительное клеймо, болела разбитая губа, болело лицо, болели ноги… Ноги! Я подобралась и откинула шаль, которой прикрыли много многострадальные конечности. Увидев ступни, я выдохнула: они были красными, но не вздулись и не посинели. Я осторожно пощупала пальцы…

Слезы выступили на глазах, и, не сдержавшись, я заплакала. Я могла остаться инвалидом после сегодняшней прогулки, а теперь на моем плече тавро, словно я бессловесная скотина.

— Они мстят нам, — проговорила Ангел. — Мстят за то, что нас мало, мстят за то, что для многих мы недоступны. Поэтому когда они нас получают, делают больно.

— Мужчины во всех мирах одинаковы, — зло выговорила я, шмыгнув носом.

— Я говорю о мэнчи, — удивленно произнесла Ангел. — Нет ничего хуже, чем оказаться собственностью мэнчи. Они жестоки и ненасытны.

— Разницы нет… В моих краях женщин много, поэтому их не ценят. А у вас женщин мало, но отношение к ним еще хуже.

— К мэзам относятся хорошо, — возразила Ангел. — Это сладкая веселая жизнь, а если посчастливится родить девочку — еще и счастливая. Мне не посчастливилось…

— Сколько у тебя детей?

— Мало, семь мальчиков. А у тебя?

— У меня нет детей.

— Поэтому ты здесь?

— Нет. Просто один ведун мне мстит.

— Шариан коварен, — кивнула Ангел. — С ним нельзя ссориться.

Я вспомнила, каковы у нас отношения с ведуном двенадцатого ов-вена, и рассмеялась. Впрочем, сразу же перестала: не очень-то посмеешься, когда так болит губа и лицо. Рука у Гадо при всей своей мягкости и пухлости бьет крепко.

— Завтра ярмарка, — сказала Ангел. — Завтра всех нас продадут. Надо спать, девочка. Торги иногда длятся очень долго; понадобится много сил. Выпей еще немного отвара, он убавит боль.

Как бы ни было противно, я выпила еще немного того вонючего варева из протянутой женщиной фляжки, и улеглась на лежанке. Ангел права — нужны силы. Чтобы выжить и сбежать отсюда, из этого проклятого Ниэрада.

Меня разбудила суматоха. Женщины проснулись и, оживленно переговариваясь, готовились к ярмарке, на которой им предполагалось стать главным товаром. Они умывались, аккуратно подвязывали платки, красиво оправляли платья, щипали щеки для румянца, жжеными палочками подкрашивали брови и ресницы. Ангел тоже прихорашивалась, хотя она-то ни в каких ухищрениях не нуждалась. Она сняла платок и деревянным гребнем с редкими зубьями расчесывала свои черные волосы. Приглядевшись, я заметила, что волосы крашеные: корни женщины явно были светлыми, причем очень светлыми.

— Почему ты красишь волосы? — сонно спросила я.

— Так принято, — ответила Ангел. — Только мэзы могут иметь светлые волосы.

— А как же рыжие? Им тоже краситься?

— Да.

Закончив расчесывать волосы, Ангел повязала голову платком и принялась прихорашивать меня. Для начала она приподняла меня, усадила поудобнее, умыла смоченным в холодной воде полотном. Это меня немного взбодрило. Затем она сходила в другую часть комнаты и принесла мне плошку с каким-то питьем.

Это были взбитые с маслом и медом сырые яйца; я давилась, но пила. Надо же откуда-то брать силы?

Пить было больно: разбитая губа пульсировала, двигать носом тоже было больно, левая сторона лица тоже болела. Про плечо и говорить нечего: нам нем все еще пылал пожар боли, так что я боялась лишний раз пошевелиться, чтобы он не разгорался сильнее. Ноги тоже болели. Композиция ощущений была не такой яркой, как вчера; собственное тело словно не полностью ощущалось мной.

Ангел прикоснулась к моему лицу; прикосновение ее прохладных рук было чистым блаженством. Наверняка у меня высокая температура. Вот и последствия той прогулки по площади. Что, если это все выльется в воспаление легких? Если я умру здесь?

Что ж… не самый плохой исход. Во-первых, Гадо понесет убытки, во-вторых, не придется привыкать к этому миру, в-третьих, ни один здешний мужлан не успеет мной попользоваться.

Ангел осторожно ухватила меня за талию, помогла подняться и отвела в туалет — в угол, где стояло несколько ведер. Сделав дела, мы вернулись к нашей общей лежанке и стали заканчивать приготовления к ярмарке.

Какая-то сердобольная женщина принесла мне сапоги; они были мне велики на размер, но в данной ситуации это даже во благо. Испачканное кровью и вином платье тоже не очень-то подходило для ярмарочного дня, так что Ангел выторговала у кого-то другое платье, темно-коричневое, грубое, простое, очень для меня широкое, безо всякой шнуровки и с вырезами по бокам. Затянув на моей талии обычную веревку, Ангела заплела мне волосы в косу и перетянула кончик шнурком, а шаль, вывернув так, чтобы не были заметны капли крови и вина, обвязала крест-накрест на груди.

В таком виде, с разбитой губой и опухшим лицом, даже еще и горячечная, я бы никого не смогла привлечь, и точно не могла конкурировать с остальными декоративками. Хоть большинство из них немолоды, а некоторые даже дряхлы, они все равно выглядели иначе, и глаза их горели воодушевлением: каждый новый хозяин был для них надеждой на лучшую жизнь.

Дверь открылась, и декоративки замолкли. Внутрь вошел хмурый, тепло одетый мужчина со списком. Приказав женщинам построиться в ряд, он сосчитал всех и разделил на партии: на относительно молодых и относительно привлекательных, на женщин с откровенными дефектами, и на старушек. Я попала в четвертую партию и была в ней единственной.

Первой партии велели следовать к выходу. Прежде чем уйти, Ангел взяла меня за руку и, сжав ее, сказала:

— Бедная девочка… Моли богов, чтобы они смилостивились и послали тебе доброго мэнчи.

— Спасибо тебе за все, — в свою очередь сказала я, и улыбнулась через боль.

Красавица вздохнула и ушла, подгоняемая окриками хмурого мужика. А я вернулась на свою лежанку. Ярмарка, продажа, хозяин — это все меня не интересовало. Меня съедал жар.

Когда всех декоративок распродали, и я одна осталась одна, за мной пришел сам распорядитель в сопровождении нескольких мэнчи. Настроение у него было хорошее, толстые губы изгибались в улыбке, шикарная песцовая шуба была покрыта снежком.

«Как и думала, начался снегопад», — подумала я.

— Соскучилась, дикарка? — весело спросил Гадо.

Я посмотрела на него пьяным больным взглядом и ничего не ответила.

— Не прикидывайся больной, вы, дикари, твари живучие, — бросил он мне и приказал свои людям: — Ну-ка поднимете ее. На воздухе она придет в себя.

Меня подняли с лежанки, взяли под руки и повели к выходу. Мужики, которые меня вели, догадывались, что сама я едва могу идти, и потому не столько тащили меня за собой, сколько несли, то и дело приподнимая.

В этот знаменательный ярмарочный день погода установилась отличная, безветренная. Тихо кружился в морозном воздухе пушистый снежок, вечернее небо раскрасилось фантазийными розово-фиолетовыми оттенками. Мы вышли к площади другим путем, коротким, не как вчера, и прошли к простому деревянному возвышению, перед которым толпился народ. Сколько я ни щурилась, не могла выглядеть из бесчисленных бородачей, бродяг, нищих, подростков, стариков ни одной более-менее симпатичной или хотя бы добродушной мужской физиономии.

Распорядитель ловко пробрался к хорошо одетым мужчинам, стоящим слева от возвышения со списками в руке и указал тому хмурому типу, который выводил декоративок, на меня. Хмурый хмыкнул, взял меня за руку и завел на возвышение.

Толпа взревела…

«Нашли кому радоваться», — подумала я, глядя на голодное стадо мужчин.

Как и говорил Гадо, холодный воздух действительно привел меня в чувство, но ненадолго. Морозец вскоре перестал на меня действовать, снежок больше не радовал, а звучный голос Хмурого и радостный гул толпы слились для меня в один неопределенный шум; досадливо морщась, я думала только об одном: не упасть. А может, наоборот, упасть, чтобы все эти мэнчи сочли меня недостойной наградой и отказались сражаться?

— Новая декоративка! Двадцать лет, светлые глаза, гладкое тело! Награда для мэнчи! — вещал Хмурый, который больше не казался хмурым: его голос обрел силу, яркость и задор. — Дикарка, свирепая, как волчица! Кто хочет усмирить волчицу? Кто хочет научить ее правилам империи?

Толпа ответила неопределенным «й-а-а-а!».

— Награду заберет лучший! Самый зоркий, самый ловкий, самый сильный! Молодая волчица! — орал "продавец", распаляя мэнчи. — Желающие — в круг!

Толпа разошлась, образуя пустой кружок перед возвышением; это было похоже на отлив. На этом моменте я, «молодая волчица» (больше похожая на умирающую собачонку), решила, что ресурсы моего тела не безграничны, и что лучше присесть, чем упасть на деревянное возвышение с высоты своего роста. Подумано — сделано: я села поудобнее и обняла себя руками; хоть я мороз уже не чувствую, надо себя хоть как-то греть.

— Скорее! — оглянувшись на меня, прокричал Хмурый. — Декоративка устала и замерзла! Спешите ее согреть!

Щурясь, я стала выглядывать тех дураков, которые вздумали за меня драться.

Это были самые разные дураки: старые и молодые, низкие и высокие, здоровые и хлипкие на вид. Некоторых участников выталкивали в круг почти насильно, другие сами активно лезли, вопя, толкаясь. Хмурый скакал вокруг меня по возвышению резво, как молодая козочка, но доски стонали под ним, будто скакал слон. Насчитав положенное число участников, он замахал руками.

— Участники набраны! Несите стрелы!

На стене ближайшего дома установили мишень; я со своим кротовым зрением ее, естественно, не увидела, поэтому стала выглядывать участников. Их я тоже особо не видела; одетые примерно в одни и те же темные или бурые тряпки, они выглядели одинаково непривлекательными, чужими, злобными. Они встали в шеренгу и один за другим стреляли из лука в мишень; каждому выдавали по одной стреле и, соответственно, давали одну попытку. Сначала я следила за каждым участником, но вскоре глаза заболели от натуги, и я перестала смотреть вдаль.

Как же мне плохо…

Кирил уверял меня, что женщины в этом мире — ценность, но я сижу здесь, на морозе, кое-как одетая, избитая, клейменая, больная… Так-то они ценят женщин? Или декоративки здесь по аналогии с мэнчи просто имущество, чуть более ценное, чем домашняя скотина?

А может, все дело в том, что я не последовала совету Кирила и не была послушной? Предостерегал же он меня, советовал быть хитрее, покладистее… Но моя участь была решена с тех пор, как Шариан потерял надо мной власть. Какой бы покладистой, уступчивой и послушной лапушкой я бы ни была после этого, он бы не сделал меня мэзой отца Хауна. Этот зеленоглазый гипнотизер (здесь их зовут почтительно «ведунами») сразу распознал во мне строптивицу, иначе повел себя со мной, не был так расслаблен, как в присутствии Лены. Он чувствовал, что я из другого теста слеплена. Поэтому и смысла прикидываться покорной овцой не было.

Со стрельбой закончили, участников стало заметно меньше. Оставшихся стали проверять на ловкость, причем очень забавным образом: под ноги участнику толкали бочки. Если мэнчи не успевал перепрыгнуть и падал, то выбывал из состязаний под хохот зрителей.

Мне становилось хуже, шум угнетал, так и хотелось прилечь и забыться. Я встала, прошлась туда-сюда. Из толпы мне что-то кричали, но я не разбирала слов, просто смотрела на всех этих мэнчи. Орут, руками машут… И вот эти люди называют меня «дикаркой»?

Испытание с бочками было самым веселым и, что немаловажно, быстрым; оно отсеяло большую часть состязавшихся. Хмурый, наконец, вспомнил про меня. Подойдя, он схватил меня за локоть и подвел к краю возвышению, перед которым встали шестеро мэнчи, что справились со вторым этапом состязаний.

— Кого бы ты хотела? — спросил он, указывая на них.

— Молодого Киану Ривза, но его здесь нет.

Подняв мою руку, Хмурый крикнул этим шестерым:

— Ваша награда совсем близко! Выберите противника и одолейте его!

Мэнчи разбились на пары. Начался третий этап состязаний.

Драки меня не завораживали даже в кино, когда были красиво смонтированы и сняты с эффектного ракурса, а уж в реальности… В реальности это неловко, грязно, шумно… Что они делают? Зачем? Неужели едва стоящая на ногах «молодая волчица», которая может в ближайшем времени помереть от горячки, стоит боли и унижения?

Мир снова стал расплываться перед моими глазами, поэтому я закрыла их; Хмурый стал держать меня за талию.

Неужели это теперь будет моей жизнью? Неужели я до конца своих дней останусь собственностью, которую раз в месяц будут дарить или продавать новому мужику? Что, если я ошиблась, толкнув тогда Шариана, ударив Гадо? Что, если спасение не в побеге, а в смирении? Даже в нашем мире женщине тяжело играть по мужским правилам, а уж в этом-то…

Крики взорвали воздух, и я открыла глаза.

В кружке перед возвышением осталось всего двое. Один был очень высок, широкоплеч, без верхней одежды, другой — поменьше ростом и в общем компактнее и одет в меховую накидку с капюшоном. Раздетый был уверен не только в своей морозоустойчивости, но и в своей победе: руками он подманивал к себе одетого — мол, иди сюда, не бойся. Одетый медленно переступал, выбирая момент, а может, труся. Напряжение мэнчи передалось толпе; даже я заинтересовалась. Один из них, в конце концов, станет моим хозяином на ближайший месяц…

Раздетый не выдержал и сам бросился на одетого. Дальше я ничего не поняла: густо поваливший снег, стремительность происходящего и пелена перед глазами не дали мне ничего увидеть. Я завалилась набок; Хмурый меня придержал; толпа взорвалась криками.

— Победитель! — заорал Хмурый. — Забирай свою награду, мэнчи!

Победитель залез на возвышение; я запрокинула лицо и увидела меховой капюшон, напоминающий волчью голову. Промелькнула в голове странная мысль: «Волк забирает волчицу». Распорядитель взял выигравшего за руку, поднял ее, дал толпе криками выразить радость за победителя, затем вручил ему значок, дающий право на владение декоративкой.

Вот и все. Вот он и мой хозяин… Хмурый подтолкнул меня к этому самому хозяину, и сильные руки прижали меня к себе.

Мэнчи распахнул свою меховую накидку и подхватил меня на руки. Тепло… Боже, наконец, мне стало тепло! Толпа скандировала имя победителя, и, разобрав это самое имя, я ощутила, как в его теплых руках мне снова становится холодно, очень холодно.

Подняв руку, я откинула капюшон с лица моего первого хозяина и увидела желтые глаза.