Глава 8

Итак, моим первым хозяином стал Зен — волк в человеческом обличье, потому как за все время, что я его знаю, от него всегда несло зверьем, дикостью и опасностью. Я определенно очень-очень «везучий» человек: попала в другой мир беременная, без очков, скоренько получила клеймо и перепала как «благодать» желтоглазому варвару. Что ждет меня дальше кроме очевидных изнасилований и очевидной болезни?

Зима и та началась как раз тогда, когда Шариан решил сплавить меня на продажу. Мало мне выкидыша, клейма, боли, Зена, так еще ветер, снег и холод добавились! Весь этот мир настроен против меня? Что ж, тогда я тоже настроена против этого мира!

Пока все этим мысли проносились в моей голове, Зен уносил меня с площади.

Я опасалась, как бы завидующие мэнчи не напали на Зена и не добрались до меня, но людская толпа как по волшебству разошлась и пропустила нас; хоть и неслись вслед разные окрики, никто к нам не подошел и ничего кощунственного не предпринял. Более того, я заметила, что нас сопровождает восхищенный, даже благоговейный шепоток, и вспомнилось, как Кирил говорил о вывертах местной религии, которая гласит, что благодать познать женщину снисходит далеко не на каждого и поэтому «благословленного» стоит уважать. Правда, благоговение кончилось, как только мы прошли площадь и вышли в первый же переулок. Зен перехватил меня поудобнее и ускорился.

Идти предстояло долго. У меня не было иллюзий, что у этого нищего охотника может быть дом за городской стеной; я знала, что притащит он меня в лес, в свое логово, как зверь… Думает, раз декоративку выиграл, то можно будет с ней расслабиться и поразвлечься на законных основаниях? Что ж, я покажу ему «законные основания», так покажу, что он горько пожалеет о желании меня купить!

Однако мой задор и желание защищаться были пустой бравадой. Я очень хорошо помнила ту ночь в лесу, когда Зен случайно коснулся моего живота, и его хватку — уже не случайную и очень крепкую. Как бы я ни храбрилась, он меня в два счета скрутит и сделает, что захочет. Осознание этого просто убивало меня. Я и представить не могла, что могу стать однажды жертвой, беспомощной жертвой, способной сопротивляться только в мыслях.

Усталость и болезнь сделали свое дело, так что довольно скоро все это перестало иметь для меня значение; я провалилась в бессознательное состояние и очнулась только, когда почувствовала, как меня активно растирают чем-то жирным. Я подскочила, машинально оттолкнула руку, касающуюся меня, и близоруко огляделась. Какие-то контуры, силуэты, оранжевая туманность огня в очаге…

Зен уперся рукой мне в грудь и уложил обратно на лежанку. Я снова отбила его руку и зашипела:

— Женщину захотел? Только попробуй на меня влезть, и я тебя убью, понял?

Зен вздохнул, поднялся и отошел. Неужели испугался моей угрозы? Я приподнялась на локтях и, прищурившись, разглядела, что мэнчи взял в руки веревку и идет с ней ко мне.

Он связать меня хочет, изверг!

Откуда-то взялись силы, и мне удалось вскочить с лежанки, правда, силы столь же стремительно кончились, и я бы упала, не поймай меня Зен. Вернув на лежанку, он связал мне руки, действуя быстро и довольно грубо, но без жестокости, которую я от него ждала. Затем он продолжил делать то, чем занимался до моего пробуждения: обмазывать меня жиром.

Я покрутилась, подергалась, но осознав, что он не собирается меня насиловать, а просто растирает, перестала совершать эти бессмысленные телодвижения: я больна, мне надо беречь силы и сопротивляться только в самой критической ситуации, которая пока не наступила. Руки Зена не просто втирали в мое тело мазь, но и активно массировали. Я заметила, что он избегает касаться самых лакомых местечек моего тела, и по его ровному дыханию поняла, что ему совсем не до эротических мыслей. Он действует так, словно не женщины касается, а курицу обмазывает маслом…

Хоть в этом повезло: насилие откладывается. Но оно точно свершится, иначе зачем я ему? Закончив обмазывать меня жиром, Зен притащил откуда-то из угла колючее полотно, укутал меня, затем принес несколько выделанных шкур и накрыл меня ими. Несмотря на все это, мне не стало теплее, меня все еще трясло как от холода — типичные фокусы высокой температуры.

Мой хозяин отошел в другой конец хижины и принялся греметь горшками. Спустя какое-то время он подошел ко мне, приподнял голову и поднес плошку к самым губам.

Я попробовала варево, и мне понравилось. Горячо, сладко, густо. Напоив меня, Зен убрал плошку и поправил шкуры. Меня затрясло еще сильнее, но я не потела. Огонь разгорался во мне все ярче… Снова стали наплывать туманные картины воспоминаний, ласковое лицо матери, которой я в последнее время звонила так редко…

Боже, как же мама там? Каково ей?

— Матери здесь нет, — услышала я голос Зена, и раскрыла глаза шире. Значит, я говорила вслух…

Лицо мэнчи было обращено в сторону очага; на нем танцевали тени и отблески огня. Глаза из пронзительно желтых сделались янтарными, губы и щеки еще алели после долгой прогулки. Этот гад сидел возле меня весь такой здоровый, пышущий жизненной силой, тогда как я сгорала от высокой температуры. Это он нас с Леной поймал, он доставил нас Шариану… Ненавижу.

— Меня тоже скоро не будет, я умру, — сказала я, чтобы испортить ему настроение.

— Нет, — возразил он без тени эмоций.

— Да.

— Нет.

— Умру, сказала! — сипло тявкнула я, потратив на это солидную часть оставшихся сил, и тут же обессиленно закрыла глаза.

Немного погодя нечто холодное опустилось на мой лоб, и это сразу же принесло невероятное облегчение, словно уменьшился огонь, пожирающий меня изнутри. Так ночь и прошла: я просыпалась, мучаясь от жажды и жара, Зена давал мне попить, накладывал на лоб холодную повязку, и я засыпала снова…

Когда я просыпалась, сознание мое больше не мутилось, и я осознавала, где я и что со мной.

Я твердо вознамерилась умереть Зену назло, но и здесь меня ждала подлянка: лихорадка промучила меня всего одну ночь и отступила уже к утру. Тогда же я и заснула по-настоящему целительным сном, который несколько раз прерывал Зен, чтобы вытереть меня и сменить подстилку на матрасе; я стала сильно потеть.

Несколько дней после я была очень слаба и полностью зависела от своего хозяина. Он поил меня разными отварами, кормил, осматривал клеймо, иногда смазывал его чем-то. Если бы Зен не выхаживал меня, я вряд ли бы сама справилась с горячкой.

Ощущение, что смерть разгуливает рядом, ожидая момента, когда можно будет меня прибрать, было таким ярким, что я совсем по-детски пугалась, когда становилось темно, а Зена не было дома.

Но как только я окрепла и начала вставать и ходить, страхи пропали, и я стала изучать дом мэнчи. Он был прост: земляной пол плотно накрыт соломой, над очагом котелок, на завешанных шкурами стенах полки, заставленные утварью, и всего одна лежанка, которую я занимаю — ящик, сколоченный из досок, накрытый матрасом, набитым соломой. Сам Зен спал все это время у очага на шкурах. Свечи мой хозяин очень берег и не зажигал. Окон в доме не было. Обстановка роскошная! Комнаты, в которых меня держал Шариан, теперь вспоминались как образец комфорта.

Как только Зен уходил из дома, а он уходил утром (вроде бы, ведь ни окон, ни часов не было, и я не могла точно определить время суток), я активно изучала его вещи и заставляла себя ходить, чтобы скорее окрепнуть. Как только мэнчи возвращался, я ложилась на лежанку и изображала слабость, болезненность и беспомощность. Мы совсем не разговаривали и держались так, словно не замечаем существования друг друга. Наши контакты ограничивались тем, что утром Зен давал мне выпить отвара и кусок хлеба с салом, а вечером протягивал миску с похлебкой.

Готовил он, естественно, сам. Когда я только у него появилась, у него из еды были лишь жесткий хлеб да сало, но когда я пошла на поправку, он стал приносить куда более свежий и вкусный хлеб, яйца, молоко, мед, которые выменивал у местных на дичину. Впрочем, не все, что добывал на охоте, он выменивал: одну тушку какой-то птицы он оставил для нас. Разделав ее, он сварил похлебку из мяса вместе с луком, репой и травами. Похлебка получилась вкусной и была как нельзя кстати в эти холодные дни.

На шестой день после ярмарки Зен пришел раньше, чем обычно. Я как раз копалась в одном из его сундуков. Застигнутая на месте преступления, я подскочила и бухнулась неловко на задницу; крышка сундука эффектно захлопнулась.

Мэнчи прикрыл дверь, из-за которой дышало холодом, положил на стол сверток с хлебом и пристально меня оглядел.

Притворяться болезной и дальше было бессмысленно. Я спокойно поднялась с пола, отряхнулась и с вызовом посмотрела в его лицо. Взгляд мэнчи задержался на моем подбородке, и я медленно стерла с кожи капельку меда, которым недавно лакомилась.

Зен улыбнулся, и меня в который раз поразила белизна его зубов. Честное слово, даже в моем мире, где существуют различные пасты и приспособления для чистки зубов и стоматологи, такие зубы встречаются разве что в рекламе.

— Я не буду с тобой спать, — заявила я, решив, что настало подходящее время для выяснения отношений. — Так что зря ты меня выхаживал.

— Спать? — переспросил он, удивившись. — Зачем мне с тобой спать? У меня свое место для сна, у тебя свое.

«Ах да… У них постельные утехи называются “пользованием”».

— Я имею в виду, что не позволю себя пользовать. Понял?

Он перестал улыбаться, но его глазищи стали ярче. Видать, доволен, что я выздоровела…

— Ты принадлежишь мне, Ирина.

— Нет.

— Ты будешь делать, что я скажу.

— Не буду, — сорванным от напряжения голосом произнесла я и чуть не упала от страха, когда он пошел ко мне, вытянул руку и подтолкнул к лежанке.

Я обещала себе, что буду сопротивляться, если он на меня нападет, но стоило ему оказаться рядом, как я снова стала безголосой недвижимой деревяшкой, как в ту первую ночь в этом мире. Причем только рядом с ним во мне просыпается неконтролируемый страх и овладевает оцепенение… Тем же Шариану и Гадо я оказывала вполне действенное сопротивление.

Зен продолжил наступать, оттесняя меня к лежанке. Я никак не могла сбросить оковы оцепенения, только смотрела на этого варвара. Его рука снова легонько меня толкнула, и я упала на лежанку.

— Ты слабая, — произнес он ровно. — Не бойся. Даже звери не трогают самок, не пригодных к случке.

Сказав это, он отошел и как ни в чем не бывало принялся разжигать остывающий очаг. Все еще лежа, оцепеневшая, испуганная до полусмерти, я никак не могла сообразить, почему он меня не тронул, ведь в его глазах явно горело предвкушение.

Наконец, мне удалось проговорить:

— Н-не будешь трогать? Тогда… тогда зачем я тебе?

— Золото.

— Золото?

— Из-за тебя я потерял золото. Ты мне его вернешь.

— Как?

Он усмехнулся.

Снег лежал плотным, но не пышным покрывалом, под ногами не хрустело. Я тащилась за Зеном, храня сердитое молчание, и буравила его спину ненавидящим взглядом. Этот варвар так и не сказал, как именно я верну его чертово золото, просто достал из сундука свою одежду и велел одеваться.

Несмотря на то, что впервые за почти неделю мне удалось выйти из дома, меня злило и раздражало все, на что падал взгляд: снег, хвоя, камни, ели, даже розовато-золотой дневной свет. Лес воспринимался мной как зловещая неприветливая сущность, от которой можно ждать только беды или подлянки.

Я шла неуклюже, то и дело поправляя сползающую на лоб шапку, и чувствовала, как бегут по спине и между холмиками груди струйки пота. Опасаясь снова заболеть, я оделась тепло, но по-мужски: на чулки натянула носки, чтобы уберечь многострадальные ступни от холода; подоткнула концы рубашки между ног и влезла в штаны Зена, которые были мне велики, но которые не сползали благодаря шнурку на поясе, который я хорошенько затянула. Затем я накинула на плечи шаль и завязала ее концы за спиной — получилась своеобразная теплая кофта. «Изысканный» наряд дополнил заячий тулуп, который, судя по размеру, принадлежал Зену, когда он был еще ребенком, войлочная шапка-ушанка, драный пояс, и огромные рукавицы, которые слетали с моих рук.

Так во мне трудно было узнать женщину, я выглядела как мальчик-подросток. Не заметив корягу под ногами, я споткнулась и упала. Зен обернулся, схватил меня за тулуп и поднял, затем продолжил путь. Сам он двигался уверенно и бесшумно, и одежда его выглядела получше, чем те обноски, что он дал мне. Одна только шапка с меховой опушкой чего стоит…

Я не могла на него спокойно смотреть, не могла утихомирить бушующие эмоции. Если бы я просто его презирала, то легко бы могла сохранять уничижительное молчание и равнодушие. Но я его боялась, боялась до трясучки в коленях, и это меня злило. Золото он хочет вернуть… Но он не заслуживает золота, потому что не имел права похищать нас с Леной! Может, донести до его примитивного ума эту мысль, авось додумается, что я права?

— Эй, — грубо позвала я, и остановилась.

Зен обернулся.

— Что бы ты ни думал, дикарь, — выговорила я с отвращением, — я тебе не принадлежу. Ни тебе, ни вашему хрену Хауну.

— Хрен Хаун, — повторил Зен и улыбнулся; губы его казались очень яркими на холоде. Красивые, кстати, губы — редко у какой девушки бывают такие пухлые, четко очерченные линии рта. Да и белизна его зубов могла соперничать с белизной снега, и это тоже кольнуло меня в самое сердце. Подсознательно хотелось, чтобы этот тип соответствовал своей гнилой сущности и был уродом, а не таким белозубым, пухлогубым и яркоглазым.

— Не буду я тебе ничего возвращать. Никакого золота. Понял?

— Будешь.

— Нет! Я не часть вашей убогой империи, хоть вы мне еще сто клейм поставьте! Если у вас мало своих женщин, это не значит, что вы имеете право воровать чужих! Я не ваша, ты не имел права меня похищать, и то, что гадливый Гадо сделал меня декоративкой, ничего не меняет. Я свободная, мать твою, женщина, и я тебе ничем не обязана. Это ты мне обязан. Ты должен мне золотом платить, чтобы возместить психологический и физический ущерб!

Моя пламенная речь не тронула желтоглазого. Скорее всего, потому, что большую часть слов не понял.

— Идем, — произнес он, стрельнув взглядом куда-то вбок.

— Да не пойду! Я свободная, понимаешь? Я родилась свободной и останусь свободной! И выполнять твои указания не буду!

— Будешь.

— Ты что, совсем тупой?

— Нет, — спокойно возразил он. — Это ты.

От того, что он перевел стрелки на меня, я даже растерялась.

— То, что ты родилась свободной, ничего не значит, — разъяснил он. — Ты незаконно проникла в леса двенадцатого ов-вена империи Ниэрад, не спросив позволения отца Хауна и не доложив о своем прибытии. Ты тупа, — повторил он, — а если была бы умна, не попалась бы нам на глаза или выбрала бы другой, безопасный, путь.

— Да если бы ты знал, как я сюда попала, то… — запальчиво начала я, но вовремя осеклась.

Зен приподнял бровь.

— Боже, дай мне терпения и сил… — пробурчала я себе под нос, успокаиваясь.

А желтоглазый наоборот взвился. Подскочив, он взял меня за грудки, приподнял так, что мои ноги оторвались от земли, и прорычал в самое лицо:

— Не смей! Взывать! К богу!

— Почему? — прошелестела я, ошалев от неожиданности и резкого выброса адреналина.

— Никогда! — повторил Зен и встряхнул меня.

— Поняла! Не буду!

Мэнчи резко отпустил меня, и я вполне ожидаемо упала.

— Идем!

Что мне оставалось делать? Я поднялась и, ощущая, как сердце выпрыгивает из груди, последовала за ним. Бесполезно говорить с этим узколобым варваром! Он раб своей империи и не способен рассуждать о свободе!

Мы вошли в более густой ельник; лохматые веточки стали цепляться за одежду. Ступая точно за Зеном и размышляя, почему у местных такие странные отношения с религией, я не сразу осознала, что мне стало хуже. Голова начала кружиться, в ушах появился шум. Наверное, это слабость после болезни…

Я остановилась, чтобы перевести дыхание, и стала глубоко дышать. Поскрипывал снег под ногами Зена, гулял по ельнику легкий ветерок, тихо падал с веток снег, монотонно гудело вдали… гудело! Гул!

— Боже… — прошептала я, забыв, что только что пообещала не взывать к богу.

Зен оглянулся на меня.

Я сделала вид, что меня зацепила ветка, и пошла дальше. Слабость продолжала накатывать, кровь стучала в голове, живот скручивался в узел, но все эти симптомы теперь были на радость мне.

Что, если мы оказались примерно в том же месте, куда перенеслись с Леной из нашего мира? Что, если мне удастся вернуться домой? Воодушевленная, я заметила, что Зен сворачивает в сторону, противоположную той, откуда слышится гул. Что же делать? Как отвязаться от мэнчи?

Продолжая двигаться за ним, я прищурилась и стала осматриваться. С одной стороны ельник, из глубины которого гудит, с другой — открытая местность. И возвышение! Мы поднимается по холму! Наверняка где-то там та деревня, возле которой я обнаружила развалины с рисунками дворца и гуи. Значит, скоро мы окажемся у обрыва…

План созрел мгновенно.

Я начала идти быстрее, чтобы нагнать Зена. Догнав его, я спросила, чтобы отвлечь:

— Почему нельзя обращаться к богу?

— Непреложный запрет.

— Но отцам можно обращаться к нему, так ведь?

— Только им.

— Спасибо за ответ, — вежливо сказала я и изо всех сил толкнула Зена в спину. Я поторопилась, надо было выждать более удобный момент, когда мы окажемся у края, но мне помог скользкий снег. Зен не ожидал толчка, поэтому, упав, не успел сориентироваться и схватиться за что-то, да и за что схватиться, если вокруг один только скользкий снег? Мгновение — и он свалился вместе со снегом; я сама едва успела отпрыгнуть назад, чтобы снежная масса не увлекла меня за собой.

Снег все осыпался… Где-то внутри меня что-то тоже упало и разбилось.

Я столкнула человека. Я убила человека.

Какое-то время я смотрела на обрыв, затем решила, что поступила правильно — они-то меня не жалели! — и встала, развернулась, побежала к ельнику.

Лес взывал ко мне гулом, манил качающимися изумрудными ветвями. Я бежала так быстро, как только могла, ориентируясь только на звук. Одну рукавицу по пути я потеряла, но не стала ее поднимать, торопясь. Гул шел отовсюду сразу; запыхавшаяся, невероятно возбужденная, я остановилась у одной из елей и, закрыв глаза, стала думать об Алтае, о доме…

Я вернусь домой, вернусь!

…Когда «голая» рука начала сильно мерзнуть, я открыла глаза, подняла руку, подышала на нее и сунула в другую рукавицу, благо что в ней помещались обе руки, хоть и с трудом. Перемещения не случилось, или же я его не заметила. Гул стал тише, он удалялся. Вскочив, я побежала туда, где, как мне казалось, он был сильнее.

Вдруг удар, искры из глаз, падение…

Шапка слетела с моей головы, руку, угодившую в снег, обожгло холодом. Нечто темное и грузное, что упало напротив, прорычало:

— Ах ты, погань мелкая…

— Мелкая погань — но тебя сбила!

— Малец, видать, от медведя бежал.

Снег заскрипел, и к нам вышли двое мэнчи. Один из них поднял упавшего приятеля, а другой, усмехаясь, склонился ко мне. И, разглядев мое лицо, обомлел. Я обомлела тоже, но по другой причине.

— Братцы, — произнес он, — у нас тут баба.