Глава 10

Снова я оказалась в гостях у Тредена. В доме было холодно и темно. Первым делом мы усадили Зена на лежанку в углу, не осмелившись уложить: судя по тому, как он дышал и тому, что из носа и рта его вытекала пенистая кровь, у него легочное кровотечение. Треден затопил очаг и набрал в котелок снега — топить.

Пока я растирала свои закоченевшие красные руки, а Млад, заняв место у очага, деловито вылизывался, Треден зажег несколько свечей и расставил на полках так, чтобы хорошо было видно полумертвого (полуживого?) Зена, и выложил на стол какие-то склянки и коробки.

Я шмыгнула носом, и мэнчи «вспомнил» обо мне.

— Ты ранена? — спросил он.

Я покачала головой и поморщилась: качать головой оказалось больно. Вообще, как только я оказалась в более-менее теплом помещении и начала согреваться, оттаяла и боль.

— Тогда раздевай Зена.

Это было очень похоже на приказ, причем отданный в не терпящей возражений форме, но он меня не возмутил и не задел; я послушно подошла к пострадавшему. Сама я тоже была пострадавшей: пальцы плохо слушались, в висках шумела кровь, из замерзшего носа так и текло, так что мне приходилось постоянно утирать его рукавом. Худшая часть меня советовала прекратить возиться с Зеном и позаботиться в первую очередь о самой себе, а лучшая напоминала, что я пыталась его убить и взывала постараться, чтобы ему помочь.

Касаться мэнчи было страшно: весь в крови, холодный, словно уже умер и остыл, он дышал натужно, с присвистами, но уже гораздо тише и слабее, чем прежде. Изредка его тело дергалось, и тогда на губах его и в носу появлялась кровь.

Я стащила с него кое-как верхнюю одежду, ослабила шнурок штанов, но с рубашкой возникли сложности. Заметив, что я замедлилась, Треден подошел, оттолкнул меня и одним махом разорвал рубашку, оголяя грудь Зена. Оторвав несколько лоскутов от рубашки, мэнчи вручил их мне и приказал пойти проверить, растопился ли уже снег в котелке.

Снег растопился.

— Когда вода станет теплой, намочи обрывки и подойди.

Я кивнула и, повесив получившиеся «бинты» на плечо, проверила воду пальцем — теплая. Тогда я осторожно намочила обрывки и подошла к Зену. Треден прощупал его и заглянул ему в рот; раненый мэнчи закашлялся и захрипел, но так и не пришел в сознание.

— Обмывай лицо, — велел Треден, снял с его лица повязку и отошел.

Лицо…

То, что я увидела, было не лицом, а кровавой маской. Подняв дрожащую руку, я стала очень осторожно стирать кровь. Она текла из глубокого пореза на лбу, который шел через бровь и спускался на скулу. Глаз был не задет, и то, что поначалу показалось мне увечьем, на деле оказалось не таким уж страшным повреждением. Уже куда более уверенно я стала обмывать лицо, и, закончив, приложила к порезу сухое полотно.

Я посмотрела ниже, на безволосый торс Зена. Со спины на грудь тянулась рванина старых шрамов и выпуклых рубцов. Я вздрогнула, хотя, казалось, ничего сегодня уже не может меня удивить. Шрамы и те выглядят страшно, как же тогда выглядели свежие раны? И как они были получены? Представив кровавое месиво, позже превратившее в эти жуткие отметины, я подумала о том, что полученная сегодня багровая гематома на ребрах Зена, окаймленная краснотой, это совсем пустяк по сравнению с тем, что уже было в его жизни.

«Ребра сломал, когда упал, — решила я про себя. — А вот спину вряд ли повредил, иначе бы не успел так быстро до меня добраться и вообще бы не смог встать, остался парализованным. Да и дышал он не так натужно, когда пришел за мной. Значит, кровотечение началось, когда его неудачно ударили в схватке, а не после падения».

— Ребра сломаны, — доложила я, когда Треден снова подошел.

— Вижу, — мрачно произнес он. — Обрывки остались? Выйди и набери в них снега.

Я вышла за снегом, а когда вернулась, Треден уже разорвал на части чистую рубашку, которую, надеюсь, из сундука вытащил, а не с себя снял.

— Удерживай парня. Надо перетянуть его торс покрепче.

Я наклонилась и взялась за плечи Зена, чтобы он не упал вперед, пока Треден обматывал его получившимся полотном. Закончив с «корсетом», Треден помог усадить желтоглазого, как прежде, и забрал у меня обернутый в обрывки снег. Приложив его к повязке над местом, где была гематома, он поднялся и, подготовив что-то на столе, вернулся с полотном, смоченным алкоголем, если ориентироваться на запах, и с довольно толстой загнутой иглой и вдетой в нее нитью.

Мэнчи без лишних слов протянул мне иглу, и я отшатнулась от нее так резко, что упала и ударилась спиной о лавку. Млад поднялся и подошел посмотреть, что за шум.

— Не буду, — сдавленно выговорила я, глядя на иглу как на инструмент пыток, который, причем, хотят использовать на мне.

Лицо Тредена вытянулось, а потом на нем словно тучи сгустились, и черные брови угрожающие сошлись.

— Шить не умею, — соврала я (хотя, если проанализировать мои навыки рукодельницы, то это не такая уж неправда).

— Как это — не умеешь? Ты что, играть со мной вздумала? — прорычал мэнчи, и Млад, идеально понимающий оттенки настроений хозяина, тоже зарычал. Тихо-тихо зарычал, но мне и этого хватило, чтобы вновь возникла в памяти картина: снег, тело Зорана, кровь толчками изливается из разорванного горла…

— Дай любое другое задание, — попросила я, — это я сделать не смогу. Кровь… она… ее сегодня было много… я не смогу… шить…

Взгляд рассерженного Тредена придавливал, как камень. Но опасность миновала.

— Тогда держи его, — глухо произнес он. — От боли он может очнуться.

Я кивнула и подползла к Зену. Перехватив его так, чтобы не завалился вперед, я стала смотреть в сторону, на дальний угол. Треден же принялся за дело.

Первый укол желтоглазый не заметил, как и первые несколько стежков. Зен очнулся в середине процесса, причем очнулся бурно: рванулся так, что я, естественно, не смогла его удержать и вместе с ним завалилась вперед, задев ногой Млада. Волк подскочил и оскалился, Треден рыкнул на него, Зен попытался что-то сказать, но захлебнулся кровавой пеной и раскашлялся.

— Тихо! — приказал Треден, могучей рукой толкая Зена обратно, но тот не внял ему и рванулся снова. — Тихо, парень!

Парень (если можно назвать «парнем» мужика под тридцать), еще раз попытался что-то сказать, но получился у него на выходе, как и прежде, кровавый кашель; игла болталась на нити, торчащей из незаконченного шва. Треден выругался себе под нос и встал позади рвущегося Зена, чтобы удержать.

— Ирина, бери иглу и заканчивай!

— Нет, я не…

— БЕРИ!

…Вначале Зен безудержно кашлял, брызгая кровью, но Треден крепко его держал. Любопытствующий Млад совал свою огромную морду то в лицо Зена, то украдкой меня нюхал и примеривался к бочку, но под взглядом хозяина ни на что более не осмеливался. Я же делала стежок за стежком, стараясь ни на что не обращать внимания, концентрируясь только на шитье. «Это не кожа, это ткань, — говорила я себе. — Я просто зашиваю разрез, разрез на ткани… А то, что ткань такая скользкая и плотная, это ничего».

Когда я закончила и затянула узел, Зен уже затих и не двигался. Треден осторожно разжал хватку, помог ему принять более удобное положение и, встав спереди, оценил результат.

— А говоришь, шить не умеешь, — сказал он. — Нить надо обрезать. Возьми нож со стола. Хотя нет, я сам. Иди руки вымой.

Руки тряслись, когда я обмывала их в воде; вода была красная.

Кажется, я скоро возненавижу красный цвет… Треден больше ни о чем меня не просил: сам обработал шов и наложил на него примочку, сам сходил за новым снеговым компрессом и приложил к торсу. Затем, надев зачем-то шубу наизнанку, вытер свое лицо и, взяв что-то из сундука, свистнул Млада.

— Я ухожу. Надо подчистить следы. Не давай Зену захлебнуться кровью.

Я никак не отреагировала. Мне казалось, вокруг все расцветилось в кровавые оттенки, а я плыву в пелене этих оттенков, и задыхаюсь от железного запаха.

— Ты слышала меня, Ирина? — настойчиво, громче повторил Треден.

Я повернула в его сторону голову и безучастно, но разборчиво ответила:

— Да, я тебя слышала.

Мэнчи замер, призадумавшись, наверное, не тронулась ли я умом, затем сказал:

— Я вернусь.

И прикрыл плотно дверь за собой.

Меня не интересовало, зачем и как он будет подчищать следы. Я потрогала свое опухшее лицо и придвинулась ближе к очагу. Какое-то время я сидела, как зачарованная, ни на что не реагируя, затем бодрое потрескивание огня и тепло, блаженное тепло вернули меня к жизни, и кровавая занавесь впечатлений развеялась. Я вернулась в реальность и, ощущая жажду, встала, чтобы отыскать чистую воду. Вода не отыскалась, зато нашлось молоко в кувшине на полке. Напившись, я вытерла губы и посмотрела на Зена.

Он умрет, в этом нет сомнений.

Но я буду жить. Буду! И никогда не смирюсь с участью, которую Шариан для меня выбрал. Просто дальше я буду действовать иначе…

Когда Треден и его волк вернулись, Зен уже не кашлял и не дергался; хотя кровь перестала показываться из его носа и рта, меловая бледность лица говорила о том, что все плохо. Больше всего я боялась того, что он умрет при мне, но Зен дотянул до возвращения Тредена.

Мэнчи замерз и устал, к тому же, как я знала, у него самого были раны, пусть и неопасные, но он не дал себе и минуты передышки: как только вернулся, снова взялся за Зена. Уложив его на бок и придерживая за голову, он раскрыл его рот и стал слушать, что происходит у того внутри. Внутри происходило нечто очень плохое… Если сломанное ребро поранило легкое и то наполнилось кровью, то мы ничем помочь не сможем. Тут нужен врач, инструменты, медикаменты…

— Умрет, — уверенно сказала я, без злорадства, но и без сожаления.

— Зен-то? — неожиданно усмехнулся Треден, помогая ему принять более-мене безопасное положение. — Он парень живучий. Оправится.

— Вряд ли. В этом чертовом мире шансы дожить до седых волос вообще очень малы. Ни врачей нормальных, ни лекарств…

Мэнчи покосился на меня задумчиво.

— Лицо у тебя нашенское, а вот говор — нет. Много и чуднО балакаешь. Из каких ты краев?

— Из очень дальних краев… Настолько дальних, что ты себе и представить не можешь.

— Что же это за края такие, Ирина? Расскажи.

Голос Тредена подобрел, стал мягче, да и то, как он произнес мое имя, подсказало мне, что он хочет со мной подружиться. Или хотя бы не враждовать.

Настала моя очередь рассматривать его лицо. Кожа смуглая, обветренная, плотная, под глазами тяжелая сетка морщин, крупный мясистый нос алеет после мороза, волосы и борода черные, густые, с частыми нитками седины. Глаза большие, темно-карие, как вишни.

«А он темнее, чем прочие, — отметила я. — Жгучий брюнет, коих здесь мало».

— Ты сам из каких краев родом?

— С юга, — охотно ответил Треден. — Родился и жил в третьем ов-вене отца Чау, покуда меня не перешибли отцу Хауну.

— Перешибли?

— Продали, — пояснил мэнчи.

— Значит, ты урожденный имперец. А я родилась не в империи.

— Где?

— Неужели тебе интересно, откуда я, дикарка бешеная, родом? — спросила я с усмешкой.

— Верно, бешеная, — тоже усмехнулся Треден. — Зен говорил, что ты брыкливая да трепливая. Чуть что — подбородок кверху и давай шипеть, как кошка лесная. Имперские женщины другие, воспитанные.

— Куда мне, убогой варварке, до вас, просвещенных цивилизованных имперцев… — проговорила я с надменным видом. Треден еще раз усмехнулся.

Млад чихнул, и я резко повернула голову его сторону. Это движение отозвалось болью в лице; я застонала и приложила ладонь к месту удара.

— Снег бы приложить, — посоветовал Треден.

— Прикладывала постоянно. Все равно отек большой.

— Дай гляну.

Мужчины с некоторых пор стали для меня олицетворением боли и опасности, но когда мэнчи потянулся ко мне, я не отстранилась, и позволила его большим пальцам осторожно пощупать отек.

— Да-а, — протянул он. — Крепко по тебе шарахнули.

— Шарахнул, — машинально поправила я. — Зен.

Мэнчи помолчал немного, и уточнил:

— Зен просто так бить не станет, особливо так крепко. Чего натворила, Ирина?

— Пусть сам тебе расскажет. Если выживет.

— Выживет, конечно!

Я посмотрела на лежанку, на которой боролся за жизнь желтоглазый.

Мне совсем не было его жаль, я ничего не чувствовала, глядя на него, кроме подавленности, которая всегда случается, когда кто-то умирает, и ты осознаешь, что все мы смертны, да досады за то, что он своей смертью принесет мне неприятности.

Хотя нет… я чувствовала кое-что еще. Отвращение. К самой себе. Я опустилась до их уровня, толкнула его без сомнений… стала убийцей. Точнее, формально стану, как только он покинет этот мир. Ведь не будь падения, он бы с легкостью справился с теми мэнчи.

Заметив, как я поглядываю на Зена, Треден сказал:

— Он не умрет, не переживай.

— О нем я точно не переживаю.

— Я тоже не переживаю. Зену не суждено умереть таким молодым. Боги не для того вырвали его из лап смерти в самом младенчестве, чтобы он бесславно испустил дух в моей хижине, так и не успев сделать ничего путного.

— Как же ему суждено умереть? И когда? — спросила я иронично.

Треден мою иронию не воспринял и ответил вполне серьезно:

— Мне это не ведомо. Но жизни и силы в нем еще надолго хватит. Неужели ты не видишь?

Я покосилась на Зена. Даже издалека его лицо поражало бледностью.

— К утру откинется.

— Не надо ненавидеть его только за то, что он твой хозяин, — осудил меня Треден.

Я отвела взгляд и сжала губы, не желая далее поддерживать разговор.

Зен… я его не только ненавижу, но еще и боюсь и презираю, причем зачатки этих чувств родились в ту ночь, когда он разозлился на меня за то, что сам же меня захотел. До сих пор помню стальную хватку его рук на своей талии, сорванное дыхание, дикий блеск глаз… А позже? Он смотрел на меня волком, намеренно грубо обращался, словно мстил за то, что я увидела его однажды поддавшимся влечению. А купил он меня, чтобы я вернула ему золото, но не будь я так слаба после ярмарки, он наверняка меня бы еще и насиловал весь месяц, утоляя свои животные желания… Ведь он животное, злобное животное.

«Злобное животное», словно услышав мои мысли, застонал. Треден кинулся было к нему, но остановился, когда услышал мое циничное и злое: «Бесполезно».

Я сразу же пожалела о своих словах, но, с другой стороны, просто сказала правду.

— Поспи, Ирина. Ты устала, — тихо произнес Треден, и указал в другой угол, туда, где мы не так уж давно познакомились с Кретой. Я разместилась на той же кровати и, поджав колени к животу, закрыла глаза.

Что дальше меня ждет?

Когда я проснулась, Зен еще был жив. Он оставался жив и ночью, и на другой день, хотя выглядел по-прежнему как кандидат в трупы. Еще через несколько дней моя уверенность в том, что он умрет, начала таять. Зен все чаще начал приходить в сознание, но говорил мало, и почти не двигался. Бледный, осунувшийся, с заострившимися чертами, недвижимый, он казался очень слабым, но когда я увидела его взгляд — спокойный и решительный взгляд человека, который собирается жить долго — то поняла, что Треден не приукрасил: силы и жизни в нем надолго хватит.

Пока Зен медленно, но стабильно восстанавливался, Треден занимал меня делами. Сначала я работала в стиле подай-принеси, выполняла мелкие поручения: прибраться, почистить горшки, приготовить что-то. Я старалась, честно старалась, но мэнчи неизбежно оставался недоволен, и поражался, как женщина может быть настолько неумела в быту.

Но что я могла поделать? Быт в нашем мире и в этом мире отличались разительно.

Мне нужно было учиться практически всему: как устроен дом, что можно и что нельзя сдвигать с места, как растапливать очаг и проверять тягу в трубе, как правильно подвешивать котелок, как чистить котелок, как отмерять правильное количество ингредиентов для простого варева из капусты, лука и репы, чтобы получилось съедобно, но при этом очень экономно, как и где хранить съестное, как уберечь его от мышей, и множеству других элементарных вещей.

Увлекаясь одним делом, я забывала про другое, например, про то, что огонь надо поддерживать, свечи беречь, воду особо не тратить. Я совершала досадные детские ошибки; однажды кувшин молока разбила — неправильно взялась. В сердцах Треден иногда замахивался дать мне подзатыльник, но всегда сдерживался. Он вообще старался быть со мной терпеливым, но его терпение имело свои границы.

Жилище у мэнчи, как, впрочем, и у Зена, было самое простое, даже без сеней и дощатого пола, и такой «комфорт» накладывал на быт свой отпечаток. Вроде бы и есть свет от свечей, но сами свечи надо беречь. Вроде бы совсем недавно дом хорошо прогрелся — а ночью просыпаешься от холода. В туалет захочешь — иди на улицу, отойди к «назначенному» месту, даже если вьюга на улице. Ходить в ведро дозволялось только Зену по понятным причинам, и это самое ведро опорожнять вменялось в обязанности мне.

Еще и постоянный голод сводил с ума. Нет, мы не голодали, просто, в отличие от Зена, Треден не приносил ни меда, ни яиц, ни пышных булочек: только самый дешевый хлеб да кувшин молока. Основной наш рацион составляла кислая капуста из кадушки, приготовленная в разных вариациях да приправленная сушеными толчеными травами, хлеб и репа.

Млад тоже был не в восторге от такой пищи, но не жаловался. Его сородичам в лесу было хуже: он-то хоть что-то постоянно ел, а те зависели от удачи на охоте.

Я продолжала худеть. Раньше, в другой жизни, я была девушкой в теле и мне шла эта женственная пухлость, на нее я парней и ловила; Сашка обожал мои формы и любил называть меня булочкой. Теперь я боялась представить, как выгляжу, и даже радовалась отсутствию зеркал, избегала смотреть на себя в воду. Только иногда подмечала безразлично, что пальцы у меня стали совсем тонкие, как сухие палочки, которые могут переломиться, если их сильнее согнуть, и что шнурок заштопанных штанов Зена, которые я продолжала носить, постоянно приходится затягивать потуже. От меня остались только кожа да кости… Волосы я каждый день перед сном расчесывала красивым деревянным гребнем, который остался у Тредена от какой-от декоративки, а потом прятала под замасленный платок: то, во что они превратились без должного ухода, невозможно было убрать в более-менее пристойную прическу.

Треден — охотник, но пока мы с Зеном вынужденно у него гостили, он охотиться не ходил, опасаясь надолго оставлять меня одну наедине с желтоглазым. Или же дело было в том, что снаружи свирепствовала зима и он опасался выходить в такую погоду.

О, какая это была зима! Даже не зима — зимища, безжалостно холодная, снежная, мрачная… Иногда, слушая завывания ветра и представляя, как заносит снегом дом, я осознавала, что начинаю зиму олицетворять, что она представляется мне как зловещая богиня, желающая нас уничтожить… Вот что сделал со мной это мир — превратил, в самом деле, в дикарку, которая начинает бояться несуществующих богов! А вот Треден, конечно, верил в богов, и был уверен, что именно они в очередной раз спасли Зена, хотя он и выглядел безнадежным. Утро и вечер бородач начинал с молитв: уходил из дома в лес и какое-то время проводил там, совершая какие-то ритуалы, а порой и приносил амулеты из причудливо согнутых и сплетенных веточек, и вешал на грудь Зена. Отвары, которыми он поил больного, тоже заговаривались. Однажды я хотела подсмотреть за молитвой Тредена, но передумала, решив, что могу оскорбить этим хозяина дома. Молитва для верующего — дело интимное.

Тредена я не боялась совсем. От него исходила приятная, уютная энергия, и ни разу — ни разу! — он не посмотрел на меня, как мужчина на женщину. Да, он порой злился на меня, но злился, как злятся на озорного ребенка. Несмотря на свою несомненную брутальность и внешнюю простоватость, бородач отнюдь не был прост. Он упорно избегал называть меня декоративкой или, как это принято у мэнчи — «декой», и старался обращаться ко мне по имени. Когда я хитрила и прикидывалась слабой, мэнчи сразу меня раскусывал и давал работу потяжелее, а когда я и в самом деле плохо себя чувствовала, давал отлежаться.

Треден был чем-то неуловимо похож на Кирила, и это меня располагало к нему. Может, я просто чувствовала, что он хорошо ко мне настроен, и поэтому не боялась его, не ждала каверзы или жестокости. А вот Зена я боялась по-прежнему, и порой, ощущая его взгляд на себе, холодела. Он так и не рассказал, что я столкнула его с обрыва, и интересовался только, не ищут ли тех мэнчи, которых они убили тогда. Треден говорил, что хорошо спрятал тела, и что никто не искал этих мэнчи, а если и беспокоились их пропажей, то винили гуи, которые любят полакомиться человечиной. Так и закончилось то наше злоключение — словно ничего и не было.

Мой первый месяц в качестве декоративки подходил к концу.