Глава 5

Глава 5

— Владимир Феофилактович. Папку.

Директор встрепенулся. Трясущимися руками он протянул пухлую кожаную папку.

Пробежавшись по документам, я нашел план — тот самый, который мы рассылали возможным меценатам.

Плотные листы, исписанные убористым почерком директора, легли на полированный дуб перед хозяйкой.

Анна Францевна скользнула мутным взглядом по строкам и брезгливо поморщилась. Для тайной советницы благотворительность всегда пахла дорогими французскими духами на собраниях, где велись неспешные разговоры о судьбах бедных сироток. Сухие пункты какого-то делового плана вызвали у нее аристократическую тоску.

— Сборы? — Она устало прикрыла глаза, откинувшись на спинку кресла. — Арсений, после скандала с Мироном ни один приличный дом не даст нам ни копейки. Все двери закрыты.

— А нам плевать на приличные дома, — жестко припечатал я, ломая ее привычную картину мира. — Ваши сиятельные графы и князья отвернулись при первой же газетной сплетне. Зато купчина Прянишников — торгаш, мужик от сохи! — жертвует и рублем, и едой. Не побрезговал.

Я выдержал паузу, позволяя яду проникнуть в кровь.

— Вы позволите, чтобы какой-то лабазник из Гостиного двора оказался благороднее и смелее тайной советницы и всего вашего хваленого высшего света?

Сработало идеально. Бледные, землистые щеки попечительницы моментально залил гневный, лихорадочный румянец. Тонкие ноздри хищно раздулись. Удар по дворянской гордости пришелся в цель.

— Не бывать этому, — процедила она сквозь зубы, до побеления костяшек сжимая край кружевной скатерти.

— Вот именно. — Я уверенно ткнул пальцем в первый пункт на листе. — Приют больше не будет бездонной прорвой, сосущей деньги и ждущей подачек от светских снобов. Мы переходим на свой кошт.

Анна Францевна недоверчиво приподняла выщипанную бровь, но слушать стала жадно, подавшись вперед.

— Вот здесь — проект дачи. — Я постучал по бумаге. — На лето мы вывозим всех младших из Петербурга. Арендуем просторный дом или недорогую усадьбу где-нибудь в тихой губернии. Содержать там ораву обойдется в сущие гроши по сравнению со столичными ценами. Там свежий воздух, а значит, мы забываем про наш вечно переполненный лазарет, докторов и грабительские счета. Но главное — при доме будет земля. Мы заведем свой огород и скотину. Дети сами вырастят себе провизию на зиму. Естественно, под приглядом. Будут за собой ухаживать, кашу варить, портки стирать. Они больше не будут потерянными белоручками-нахлебниками.

Я перевел дыхание, не давая ей опомниться, и сразу перешел к следующему пункту:

— А старшие останутся в городе, в мастерских при приюте. Швейный цех у нас уже гудит, как растревоженный улей. Нашли заведующую, которая взялась за дело. Варвара обшивает всю ораву из старых запасов сукна, а скоро начнет кроить и на продажу, девочки помогают. Восстановили швейные машинки «Зингер», на них и шьют. Гальваника, слесарка… Мы будем делать деньги своими руками.

Я бросил короткий, приказной взгляд на директора:

— Владимир Феофилактович, подтвердите.

Учитель вздрогнул, словно его ударило током. Он торопливо водрузил на нос пенсне и, нервно промокая вспотевший лоб, зачастил:

— Т-так точно-с, Анна Францевна… План разобран по пунктам. Наш стряпчий, Марк Давидович, изволили весьма хвалить эту задумку… Содержание на даче будет стоить копейки, а мастерские должны дать первую прибыль-с…

Анна Францевна задумчиво коснулась губ кончиком пальца.

Но я видел по глазам: ей не хватало главного. Личного мотива.

Пора было забрасывать главный крючок.

Голос упал до интимного, вибрирующего полушепота. Дьявол-искуситель во плоти.

— А теперь подумайте, матушка, зачем все это нужно лично вам.

Она замерла. Я видел, как часто забилась жилка на ее бледной шее.

— Пройдет пять, от силы семь лет, — вбивал я слова прямо в ее подсознание. — Эти дети вырастут. И мы не вышвырнем их на улицу с тремя рублями казенных подъемных, как делают в других казенных богадельнях. Мы будем их вести дальше. Самых толковых за свой счет протолкнем в гимназии и институты. Крепких устроим в полицию. Хватких ссудим деньгами на открытие своей лавки. Через ваши оставшиеся связи посадим писарями в министерские канцелярии. Вы станете их покровительницей.

Я выдержал театральную паузу, позволяя картине развернуться перед ее внутренним взором.

— И все они будут помнить, кто дал им этот билет в жизнь. Кто вытащил их из грязи, кто помог выйти в люди. Вы получите свой собственный «закрытый клуб», Анна Францевна. Свою личную, преданную до гроба армию. Кому по службе помогли, кого в торговле поддержали — они все будут у вас в неоплатном долгу. У вас будут свои глаза, чуткие уши и верные руки в любом ведомстве этой империи. Вы станете могущественнее столичного губернатора.

Я заметил, как в ее мутных глазах вспыхнуло озарение, но следом мелькнуло сомнение. Аристократка-сноб, привыкшая к изящной, чистой благотворительности под звуки оркестра, все еще боролась внутри нее с этим прагматичным, почти купеческим, жестким планом.

— Думаете, так не принято в высшем свете? — Я без труда прочитал ее мысли и усмехнулся. — Черная работа, недостойная тайной советницы? Так мы сами зададим эту моду! Кому нужны эти ярмарки тщеславия? Казна считать умеет.

Я подался еще ближе, переходя на благоговейный, почти фанатичный шепот:

— Когда государство увидит, что вы взяли разоренный приют и превратили его в прибыльный, кующий верных, полезных империи людей, не прося при этом ни копейки… О, поверьте, это оценят на самом верху.

Я многозначительно поднял глаза к лепному потолку, истово, размашисто перекрестился и тихо, с искренним, неподдельным трепетом добавил:

— Боже, Царя храни… Представьте, Анна Францевна, если до Него дойдут слухи о вашей просвещенной экономии и государственном подходе. Те, кто сегодня брезгливо отворачивался, завтра будут выстраиваться в очередь, умоляя вас только взглянуть в их сторону.

Тишина в столовой стала оглушительной, густой, как патока. Лишь мерно, словно отсчитывая удары пульса, тикали тяжелые напольные часы в углу.

Анна Францевна сидела не шевелясь. Ее зрачки расширились так, что затопили радужку. Растоптанная, выброшенная на обочину светская дама только что осознала истинный масштаб игры. Ей предлагали не грязным сиротским домом управлять.

Ей давали власть и триумфальное возвращение на самый Олимп империи.

Я дал ей ровно десять секунд, чтобы насладиться вкусом грядущего величия. Ровно столько, чтобы амбиции пустили крепкие корни. А затем мягко выдернул из сладких грез обратно на грешную землю.

— Но это дело не одного года, Анна Францевна, — произнес я, откидываясь на спинку стула. — Нужно в первую очередь восстановить ваше доброе имя и получить такое влияние, чтобы ни одна столичная крыса больше не посмела вставлять вам палки в колеса.

Попечительница болезненно поморщилась, возвращаясь в реальность.

— Доброе имя? Влияние? — горько, надтреснуто усмехнулась она. — Арсений, мое имя вываляли в грязи. Из-за Мирона я стала посмешищем. У меня не осталось ни связей, ни веса в обществе. Нам не дадут и шагу ступить с таким прожектом.

— Вот именно. Поэтому просить милости мы не будем. — Я подался вперед и хищно, по-волчьи оскалился. — Чтобы вас снова начали уважать, матушка, нужно, чтобы вас начали бояться. Раз уж нас вываляли в грязи, значит, пришла пора пачкать чужие белоснежные фраки. Мы ударим первыми. И не трусливым шепотом в гостиных, а наотмашь. С газетных полос.

И, не дав ей возмутиться или испугаться, я резко, как следователь на допросе, обернулся к потеющему директору:

— Владимир Феофилактович! Отвечайте как на духу. Сколько писем вы разослали возможным попечителям и тем, кто сможет помочь? Когда столкнулись с голодом. К кому вы ходили оббивать пороги, но вас не пускали?

Учитель сглотнул вязкую слюну. Его кадык нервно дернулся над тугим воротничком.

— О-около семидесяти, Арсений… Мы послали прожект, а уж к кому я только не ходил в начале, — горестно закончил он.

— И каков был ответ? — Я пригвоздил его взглядом. — Сколько империалов пожертвовал наш милосердный высший свет голодающим детям? Сколько ответов мы получили?

— Ни копейки-с, — упавшим голосом пролепетал старик, пряча глаза. — Глухое молчание.

Я торжествующе развел руками и снова посмотрел на Анну Францевну.

— Вот видите. У нас на руках железобетонные факты.

Тут интеллигентское нутро Феофилактовича, до этого сидевшего тихо как мышь, не выдержало. Старик в ужасе подался вперед, едва не смахнув локтем чайную чашку.

— Арсений! Да что ты такое несешь, Господи помилуй⁈ — Он всплеснул руками, по лысине пошли красные пятна. — Газеты⁈ Выносить этот сор на публику⁈ Да ведь это публичный скандал, пасквиль! Это же подсудное дело, голубчик! За клевету на высший свет нас прямиком в Сибирь отправят! Анна Францевна, умоляю, не слушайте его, это безумие!

Попечительница поджала губы. Паника директора упала на благодатную почву ее собственных страхов. Она знала волчьи законы своей среды.

— Он прав, бесенок, — холодно произнесла она. — Свет сомкнет ряды. Нам не простят такой дерзости. Нас сотрут в порошок за клевету.

Я не дрогнул. Спокойно, словно мы обсуждали театральную премьеру, склонил голову набок.

— Какая клевета, матушка? — Я включил саму невинность. — Мы письма писали? Писали. Их проигнорировали? Проигнорировали. Это голые факты. И писать будем не мы. У меня на примете есть нужные борзописцы. Злые, как цепные псы. Вопрос лишь в гонораре. Писаки сами все раздуют под псевдонимами, мы лишь дадим им повод — это же такой скандал.

Учитель открыл рот, чтобы возразить, но не нашел слов. Ловушка захлопнулась. Формально я был абсолютно чист.

Пора было показать Анне Францевне всю тонкость игры.

— И мы не будем бить по всем огульно. Мы же не самоубийцы. — Я перешел на доверительный полушепот. — Бить по столпам общества глупо. Мы сыграем тоньше. Вспомним адресатов, кому писал Владимир Феофилактович. Наверняка в этом списке есть люди… скажем так, с душком?

Она прищурилась. Аристократка прекрасно знала изнанку петербургских салонов. Мой посыл дошел мгновенно.

— Карточные долги, скандальные интрижки, слухи о казнокрадстве? — мягко подсказывал я. — Те, о ком общество и так уже с удовольствием шепчется по углам. Мы натравим газетчиков именно на них. На нечистых на руку. Выбросим их на растерзание прессе. И знаете, что сделает остальной свет?

Анна Францевна медленно, хищно улыбнулась.

— Они с радостью присоединятся к травле, — тихо, со знанием дела ответила она. — Чтобы отвести глаза от собственных грехов и показаться чище.

— Именно! — Я щелкнул пальцами. — Мы отдадим им козлов отпущения. Статья выйдет сочная: «Игрок и мот пожалел копейку для умирающих сирот!». А заодно мы вплетем туда Зарубина. Аккуратно. Напишем, что пока светские повесы прячут кошельки, боевые генералы приходят в сиротский дом, чтобы вышвырнуть детей на мороз ради галочки в казенном отчете!

— Генерал взбеленится… — прошептала попечительница. Но в ее голосе уже не было страха. Только холодный расчет.

— Зарубину придется оправдываться, — жестко припечатал я. — Мы свяжем ему руки общественным мнением. Любое его движение против нашего приюта будет расценено газетами как мелкая месть старого солдафона несчастным детям и бедной вдове.

Я выдержал паузу, наслаждаясь тем, как меняется ее лицо.

— Но это лишь первый акт. — Я перешел к финалу комбинации. — Грязь нужна для контраста. Когда город будет кипеть от возмущения, выйдет вторая статья. Журналист раскопает, что приют выжил. Потому что Анна Францевна, растоптанная клеветой, не сдалась и, несмотря на все, помогала и опекала приют в такое тяжелое для себя время. Вы станете святой на фоне новых скандалов и старый будет видеться уже в ином свете.

Я многозначительно посмотрел на нее.

Тишина в столовой стала почти осязаемой. Феофилактович обмяк в кресле, окончательно раздавленный цинизмом этой многоходовки.

Анна Францевна смотрела на меня не отрываясь. Изящным, бесконечно властным движением она взяла с подноса хрустальную пробку и медленно, с сухим стуком закрыла бутылку с остатками вина. Точка. Сделка века состоялась.

— Святой, значит… — Ее голос дрогнул от сдерживаемого, мстительного восторга. — Общество будет рыдать над утренним кофе. Они сами придут просить у меня прощения.

Анна Францевна тяжело дышала. Идея беспощадной газетной войны разожгла в ее груди пламя, но я понимал, что этого мало. Газеты — оружие обоюдоострое. И приюту не помешает еще одна, так сказать, крыша. Ведь не стоит класть яйца в одну корзину.

— Газеты — это лишь шум и пыль, матушка. Едкая, но пыль, — произнес я, аккуратно отодвигая пустую хрустальную вазу в сторону. — У меня в рукаве есть кое-что посерьезнее.

Она приподняла выщипанную бровь, заинтригованная этой резкой переменой тона.

— Я договорился с одним монахом из Александро-Невской лавры. — Я сделал паузу, позволяя весу этих слов тяжело осесть в полумраке столовой. — Нас выслушают иерархи Церкви.

За моей спиной Владимир Феофилактович громко, сдавленно икнул.

— Церковь? — недоверчиво переспросила Анна Францевна.

— Именно. Мы преподнесем им идеальную историю истинного христианского подвига. — Я непреклонно перехватил ее взгляд. — Когда святые отцы узнают, что весь этот напыщенный светский Петербург отвернулся от страждущих, а вы, преданная и оболганная, все равно отдавали последнее ради спасения детей… Они не останутся в стороне. А против Церкви ни генерал Зарубин, ни графини с лорнетами даже пискнуть не посмеют. Вы получите защиту, и приют тоже.

Она замерла. Я видел, как в ее глазах, еще час назад мутных от похмельного отчаяния, разгорается настоящий пожар. Осознание абсолютного, триумфального реванша накрыло ее с головой.

— Степан! — звонко, с забытой барской властностью крикнула она. — Чернильницу и бумагу! Живо!

Лакей материализовался мгновенно. Анна Францевна придвинула к себе чистый лист. Сухой, хищный скрип стального перышка прозвучал в тишине столовой, как пистолетный выстрел. Она размашисто расписалась, припечатала лист ладонью и сдвинула в сторону опешившего учителя.

— Поздравляю, Владимир Феофилактович. Отныне вы — полноправный и единственный директор приюта.

Учитель судорожно сглотнул, прижимая бумагу к груди, как величайшую святыню.

— Остальное, — попечительница отбросила перо и откинулась в кресле, — доверенность на вашего стряпчего, Марка Давидовича, и заявление в сыскную полицию о том, что мерзавец Мирон выкрал печать и векселя, мы оформим завтра. Прямо у него в конторе. Вы, директор, будете меня сопровождать. Поедете в моем экипаже.

Она перевела тяжелый, изучающий взгляд на меня.

— И ты поедешь с нами, бесенок. Хочу, чтобы ты был рядом.

Я почтительно, но твердо покачал головой:

— Никак нельзя, Анна Францевна.

Ее брови взлетели вверх. Ей давно никто не отказывал.

— Это еще почему?

— Кому-то надо быть в приюте. — Я беспечно пожал плечами. — Ребят надо в узде держать, а то разнесут все от радости. Я там нужнее, пока Владимир Феофилактович будет с вами.

Анна Францевна замолчала. Она смотрела на меня долго, не мигая, словно впервые видела перед собой не грязного беспризорника, а драгоценный, невероятно редкий алмаз. Тонкие пальцы задумчиво постукивали по дубовой столешнице.

— А знаешь, Арсений… — медленно, совершенно серьезно произнесла она. — Не взять ли мне тебя в личные воспитанники?

Учитель за моей спиной перестал дышать.

— Выправлю тебе документы, — рассуждала тайная советница вслух, загораясь этой идеей. — Отдам в Кадетский корпус. Или в Пажеский… С такой хваткой ты через десять лет полковником станешь, а там и генералом. Горы свернешь.