Глава 6

Глава 6

Владимир Феофилактович сидел бледный от переизбытка чувств. Он то и дело порывался перекреститься, глядя на меня, вытянувшего счастливый билет из самой бездны.

Я медленно поднялся. Сделал глубокий, почтительный поклон, прижав руку к груди.

— Благодарю, матушка… — Голос мой дрогнул от волнения. — Это честь, о которой и мечтать грешно. Мундир, паркеты, карьера…

Я замолчал. Улыбка медленно сползла с моего лица, сменившись странной, болезненной гримасой. Сделал шаг назад, словно испугавшись, и посмотрел на свои огрубевшие, сбитые в кровь костяшки пальцев.

— Не погубите, Анна Францевна! — вдруг выдохнул я, и в этом возгласе было столько непритворной жути, что Владимир Феофилактович вздрогнул. — Ох, не погубите!

— Что ты такое говоришь? — Анна замерла, недоуменно вскинув брови. — Я даю тебе все!

Я поднял на нее глаза. В них больше не было преданности — только горькая правда.

— Там ведь белая кость, матушка. Графские да княжеские сынки, — заговорил я стал сиплым, тяжелым голосом. — А я кто? Дворняжка сиволапая. Приемыш из богадельни. Вы думаете, они меня за равного примут, если я в красивый мундир обряжусь? Да они меня за версту по запаху учуют. Учуют, что я не их крови.

Я криво, по-волчьи усмехнулся.

— Они же меня со свету сживать начнут. Шпынять, задирать, портянки свои вонючие стирать заставлять. И ладно бы я… Я-то привычный. Но ведь я не стерплю, матушка. У меня нутро не по чину гордое. Так и учителя будут отворачиваться, на их сторону вставать. Пороть. А порку я страсть как не люблю. Пока они будут учить французские глаголы, я стану смотреть им в кадыки и прикидывать, как хребет сломать. Я ведь уличный, по-другому не умею.

Лицо Анны Францевны окаменело. Она явно представила себе последствия.

— Вообразите утренние газеты, — ударил я в самое больное место. — «Воспитанник тайной советницы, кадет такой-то, поломал сокурсника и учителя». Опять скандал. Опять грязь на ваше имя, которое мы только-только отмыть собрались. Я же на вашу репутацию такое пятно посажу, что вовек не отмоетесь. Не надо мне туда, рано.

Я подошел ближе, почти до границы приличия, и с громким шмыганьем, чисто по-пацански размашисто вытер нос рукавом.

Владимир Феофилактович зажмурился, едва не рухнув в обморок от такого свинства. Анна Францевна замерла на полуслове. Вся ее светская благодать мигом испарилась, сменившись ледяным, брезгливым укором.

Я снова шмыгнул носом, закрепляя эффект, и развел руками:

— И потом… прежде чем к графским сынкам соваться, мне бы хоть подучиться малость. Манерам вашим благородным, политесу там всякому… По-французски, опять же, парлекать. А то нарядите вы меня с иголочки, привезете в свет, а я рот открою или за столом чавкну — и все. Позорище на всю империю. Ваше же светлое имя и подымут на смех.

Анна Францевна смотрела на меня не мигая. Ее брови сурово сошлись на переносице, губы сжались в тонкую линию. Она явно набирала в грудь воздуха, чтобы разнести меня за этот рукав и мужицкий тон.

Но вдруг… ее плечи дрогнули. Из груди вырвался короткий смешок, который в звенящей тишине столовой прозвучал как выстрел. Она улыбнулась холодно, оглядела меня с ног до головы.

— Дикарь… — выдохнула она, прижимая к глазам кружевной платочек. — Господи, какой же дикарь! Светлая голова, и тут же стоит — нос рукавом утирает!

Она обернулась к опешившему директору, который отвисающей челюстью ловил воздух.

— Вы видели, Владимир Феофилактович? Политесу ему надо! По-французски парлекать!

Анна Францевна хмыкнула, выпрямилась и посмотрела на меня.

— Ладно, бесенок. Твоя правда. — Она властно махнула рукой. — Сначала вытравим из тебя эту улицу, научим вилку держать, а там посмотрим.

Я низко поклонился, пряча в тени торжествующую, холодную ухмылку.

— А теперь ступайте. — Анна Францевна устало, но с явным удовольствием откинулась в кресле, жестом отпуская нас. — Завтра ровно в десять, Владимир Феофилактович, жду вас здесь. Поедем к стряпчему оформлять бумаги. А ты, бесенок… — она бросила на меня последний, изучающий взгляд, — прекращая балаган, я займусь твоими манерами…

Я снова отвесил карикатурно-почтительный поклон. Директор, все еще пребывающий в состоянии легкой контузии от пережитого и не до конца понимающий, как так вышло, что он стал главным лицом приюта, неуклюже раскланялся следом, прижимая к груди свою пухлую папку с планами.

Мы молча вышли из столовой.

Лакей Степан провел нас по анфиладе комнат с таким высокомерным видом, будто это он здесь был тайным советником, а не просто двери открывал.

Перехватив презрительный взгляд швейцара, я ответил на него короткой, многообещающей улыбкой. Степан почему-то поежился и отвел глаза.

Щелкнул тяжелый медный засов. Лакей распахнул перед нами входную дверь, выпуская в петербургские сумерки.

Тяжелая дубовая дверь особняка с глухим стуком захлопнулась за нашими спинами, отсекая тепло и сытую барскую жизнь. В лицо тут же ударил колючий петербургский мороз, вышибая из легких остатки столовского уюта.

Стоило нам оказаться на улице, как интеллигентское нутро Феофилактовича не выдержало. Запуганного учителя прорвало. Он вцепился трясущимися руками в мой рукав и затряс, заглядывая в глаза с неподдельным, почти родительским отчаянием:

— Сеня! Да что же ты наделал, глупец⁈ — Голос старика срывался на фальцет. — Ты же собственное будущее только что своими руками задушил! Кадетский корпус! Пажеский! Ты бы стал благородным господином, в люди бы вышел, офицерский чин получил!

Я спокойно, но с непререкаемой, тяжелой силой стряхнул его руки.

— Благородные господа, Владимир Феофилактович… нет уж на улице и то честнее, чем все эти игры в друзей, — отчеканил я ледяным тоном, от которого директор поперхнулся воздухом. — Там мне пришлось бы играть по их правилам, в коих я слабее.

Не дав ему опомниться, я расстегнул пальто, полез за пазуху и вытащил пухлую пачку ассигнаций. Ловко отсчитал несколько хрустящих, полновесных бумажек и бесцеремонно, по-хозяйски сунул их в карман его поношенного драпового пальто.

— Арсений! — Владимир Феофилактович отшатнулся, словно я запихнул ему за пазуху раскаленный уголь.

— Это ваши премиальные. — Я жестко пресек панику, не давая вернуть деньги. — Привыкайте. Вы сегодня больше не забитый учитель чистописания. Вы директор огромного предприятия. И сегодня спасли своих детей.

Я шагнул к нему, понизив голос, бьющий точно по его воспаленным нервам:

— А теперь идите домой. Вы жену не видели с самого начала этого липового карантина. Купите ей хорошего чая, парного мяса, фруктов, бутылку дорогого вина. И скажите ей за ужином, что лично победили боевого генерала Зарубина, отстояв приют. А сегодня стали директором. Отдыхайте, Владимир Феофилактович. Завтра у вас тяжелый день — едете с матушкой к стряпчему, вершить историю. А за нашими обормотами в приюте я сегодня присмотрю.

Владимир Феофилактович замер. Морозный пар вырывался изо рта прерывистыми облачками. Его рука инстинктивно, почти против воли легла на карман, нащупывая приятную, согревающую тяжесть денег.

Он судорожно, глубоко выдохнул. Его вечно сутулые плечи вдруг дрогнули и медленно расправились. Подбородок вздернулся. Директор посмотрел на меня уже не как потерянный учитель на хулигана и кивнул. Затем повернулся к мостовой и впервые за долгие годы властно, зычно крикнул на всю улицу:

— Эй, лихач! Сюда подавай! На Васильевский!

Лихач, почуяв щедрого седока, тут же подрулил к тротуару. Владимир Феофилактович тяжело взобрался в сани, ни разу не оглянувшись.

Я смотрел вслед укатывающему экипажу, пряча озябшие руки в карманы. Губы сами собой растянулись в усмешке.

Ветер с Невы пронизывал до костей, но, когда я забрался на чердак, там никого не было. Спустившись в приют и пройдя через кладовку, я оказался в коридоре рядом со столовой.

Время ужина, полный приют и отсутствие начальства сделали свое дело: в просторной столовой стоял гвалт. Я бесшумно прикрыл за собой дверь и огляделся.

Картина маслом. Вдоль длинных струганых столов, над которыми поднимался жидкий пар от мисок с варевом, прохаживалась новая «аристократия». Коренастый, широколобый Чугун — из тех старшаков, кто при покойном Жиге сидел тихо, но всегда мечтал о чужом куске, — сколотил вокруг себя кампанию. Двое его подпевал, таких же рослых оболтусов, по-хозяйски выдергивали из-под носа у младших миски.

Сам Чугун подошел к скамье, где сидел щуплый Степка. Здоровяк грубо сгреб пацана за шиворот, рывком сдернул с места и отшвырнул к стене.

— Ты не понял, шкет? — гоготал Чугун, оглядываясь на свою ухмыляющуюся свиту. — Учителька свалил! Теперь мы тут решаем, кому жрать гущу, а кому пустую воду хлебать! Я теперь за старшего!

Его дружки угрожающе нависли над соседним столом, заставляя мелкоту вжать головы в плечи. Ну да, я-то не лезу в местные дела. Никого сильно не строю. Вот и возомнили о себе…

Тоже мне новый Жига нашелся…

Я подошел сзади абсолютно беззвучно. Мой сапог с коротким, сухим стуком впечатался ему точно под колено. Нога здоровяка мгновенно подогнулась.

Он по инерции завалился назад. В то же мгновение я перехватил его правую руку, вывернул кисть на излом и взял пальцы.

Чугун рухнул на колени прямо на грязные доски пола с задушенным воплем. Двое его дружков дернулись было на помощь, сжимая кулаки, но замерли, а потом и попятились под моим взглядом.

Я чуть надавил на излом. В тишине столовой отчетливо скрипнул сустав. Чугун взвыл, пытаясь вывернуться, но я удержал и поднял тяжелый, ледяной взгляд на его компанию.

В столовой повисла мертвая, звенящая тишина. Мальчишки, затаив дыхание, смотрела, как новый хозяин скулит на полу.

— Директора сегодня не будет, — произнес я негромко, но так, чтобы слышал каждый в этом зале. — Но, если кто-то из вас решил, что можно делать что хочешь, он ошибся. Следующий, кто ошибется, вылетит отсюда в канаву со сломанными ногами.

Я склонился к самому уху хрипящего здоровяка и прошептал — тихо, но так, чтобы его свита тоже услышала:

— Нового Жиги здесь не будет. Запомни это. Еще раз увижу, что ты или твои шакалы крысите у своих, — закопаю. Лично. Усек?

— У-усек, Сеня… пусти, сломаешь! — выдавил Чугун, бледнея от боли и ужаса. — Бес попутал, сглупил. Прости.

Я брезгливо разжал пальцы и оттолкнул его от себя. Здоровяк повалился набок, баюкая покалеченную кисть. Его компания даже не попыталась помочь ему подняться — они смотрели на меня с первобытным, звериным страхом.

Иерархия была высечена в камне. Бунт сдох, не успев родиться.

— Чего застыли? — Я спокойно поправил воротник. — Ужинать и по койкам. Младшим еду вернуть. А ты, — я пнул Чугуна по сапогу, — чтобы духу твоего за этим столом не было. Жрать будешь последним.

Никто не сказал ни слова. Пацанва начала молча, но очень проворно рассасываться по своим местам. Чугун, сгорбившись, поплелся в самый дальний угол.

Я убедился, что механизм снова заработал как часы, развернулся и зашагал в сторону лестницы вниз.

Ступени, ведущие в подвал, скрипели под сапогами, уводя меня все дальше от детских разборок и светских интриг. С каждым шагом воздух становился все тяжелее, гуще. Он приобретал отчетливый, кислый металлический привкус, резал глаза.

В душном полумраке, разогнанном лишь тусклым светом керосиновой лампы, тихо шипела спиртовка. На грубо сколоченном столе громоздились колбы, обрезки цинка, а рядом бочка, которую превратили в ванну.

Над всем этим химическим великолепием колдовал Костя, чуть дальше в темном углу дремал Бяшка. Сейчас студент выглядел как настоящий безумный алхимик, дорвавшийся до философского камня. Рукава грязной рубахи закатаны по локоть, на носу криво сидят треснувшие очки.

Услышав скрип двери, Костя вздрогнул, инстинктивно заслоняя собой стол, но, узнав меня, выдохнул. Его лицо расплылось в фанатичной, почти пугающей улыбке. Глаза за стеклами очков лихорадочно блестели.

— Работает… — прошептал он, кивая на булькающую ванночку, от которой поднимался едкий пар. — Оно работает! Я подобрал пропорции.

Я подошел ближе, вглядываясь в мутную жидкость.

— То есть можем приступать? — коротко спросил я, переходя к сути.

Фанатичный блеск в глазах химика вдруг мигнул и сменился привычным интеллигентским страхом. Костя нервно сглотнул, вытирая пальцы о грязный фартук.

— В принципе… да. Можем. Но… Может, не надо? — Голос студента дрогнул.

— Надо, Федя надо, — буркнул я. Костя каждый раз заводил одну и ту же шарманку.

Он осекся и виновато развел руками:

— Есть одна проблема. Чтобы нанести слой серебра, мне нужно само серебро. Катод, понимаешь? Раствор должен забирать металл с болванки и осаждать. Без куска настоящего чистого серебра я ничего не сделаю.

Я усмехнулся.

— Все есть, Костя, и серебро тоже. Завтра попробуем сделать нанести слой серебра на кусок свинца.

Еще немного понаблюдав за лабораторией, я поднялся на чердак, где Яська уже вовсю пытался растопить печки.

— А остальные-то где? Чего-то не видно.

— Не знаю, усли. Меня за сталшого оставили, — шмыгнул он носом, который уже был в саже.

И это мне не понравилось, нет, у парней могут найтись и свои дела. Но предупредить они были должны.

Скинув пальто, я рухнул на лежак.

Спустя минут двадцать люк резко распахнулся и оттуда вывалилась сгорбленная тень. Она попыталась встать, но рухнула на колени.

Это был Спица.

Кусок рукава вырван с мясом. Шапки нет. Одно ухо представляет собой сплошной кровяной сгусток, а из носа по подбородку течет красная юшка, пузырясь соплями при каждом судорожном вдохе.

Его трясло так, что у меня завибрировали ноги.

— Сеня… — каркнул он, выплевывая кровавую слюну на пол. — Беда…

— Тихо. — Я жестко ухватил его за шкирку, вздернул на ноги и встряхнул, выбивая панику. — Дыши. Коротко: кто и где?

— Мы… мы с Котом… с Упырем и Васькой… — Пацан судорожно глотал морозный воздух порванными легкими. Глаза безумные, зрачки расширены на всю радужку. — Думали, ну… деньги есть. Пошли на Гостиный… А потом в корчму…

Я почувствовал, как внутри закипает глухая, свинцовая ярость. Идиоты. Тупые, нищие, малолетние идиоты. Стоило мне отвернуться и сунуть им пару рублей из общака, как они решили поиграть в баринов. Пошли жрать мясо и светить ассигнациями в самом гнилом, бандитском районе города.

— Нас углядели! — Спицу снова заколотило. — Мужики. Увидели, что мы при деньгах. Мы ходу, а они за нами…

Он захлебнулся, из глаз брызнули слезы, прокладывая светлые дорожки по грязным, окровавленным щекам.

— Они их за Обводным зажали! В тупике! Там забор глухой, кирпичный! Их там четверо. С ножами! Кот мне крикнул бежать, я под забором в щель шмыгнул… Они их там на ремни порежут! Кот настоял, чтобы мы оружие не брали, мы и оставили.