Глава 7

Глава 7

Скулы свело судорогой: горе-бандиты. Едва в кармане звякнула пара лишних рублей, как в голову ударила дурная кровь. И плевать на мои слова и на пример Кремня, а на урок Васяну!

В этот раз это обойдется им дорого. Главное, чтобы не расплатились жизнями.

Я круто развернулся к своему топчану, откинул одеяло, запуская под него руку. Пальцы сомкнулись на рукояти револьвера и тут же сунул в кобуру.

Следом двинулся в темный угол и раскидав тряпки глянул на наш арсенал. Выбор пал на Адамс, откинул с правой стороны дверцу и огляделся в поиске патронов и найдя их тут же разворошил коробку и начал его заряжать. Медленно, с расстановкой. Тупоносая пуля с мягким металлическим звуком уходит в камору, палец проворачивает барабан до сухого щелчка — раз. Еще одна — два. В этом была какая-то своя, мрачная медитация. Я не суетился. Адамс не прощает спешки при зарядке, но зато в бою мне не придется думать о курке — просто жми на спуск, пока барабан не опустеет. Шесть свинцовых аргументов легли на свои места. Я захлопнул дверцу и почувствовал, как вес револьвера в руке стал окончательным и правильным, и засунул его сзади за пояс.

— Сеня, я с тобой! — раздался в напряженной тишине звонкий, картавый писк.

Из-за печки выскользнула тень. Яська. Он воинственно выпятил впалую грудь. Искалеченная левая рука с обрубками пальцев упиралась в бок, а здоровая пятерня сжимала массивную кочергу.

— Чего ты один? Вдвоем мы живо ласкатаем! — Глаза на морщинистом, недетском личике горели фанатичным азартом. — Я им мигом настучу!

Я смерил взглядом эту карикатуру на гладиатора.

— Инструмент на пол, воин, — припечатал я. Шагнул вплотную и жестко сдавил его костлявое плечо. — Ты остаешься.

Пацан обиженно засопел, дернулся, но я усилил хватку, заставляя смотреть мне прямо в глаза.

— Слушай приказ. Если я не вернусь, приют по ветру пойдет. Пока меня нет — ты за главного. Головой отвечаешь, чтобы огонь не погас тут.

Эффект превзошел ожидания. Обида мгновенно испарилась, клоп вытянулся в струнку. Статус главного ударил по неокрепшим мозгам.

— Сделаю, Сеня! — отчеканил он, гордо задрав подбородок. — Буду стелечь! Уж ластоплю на полную!

Я коротко потрепал его по вихрам и обернулся к Спице. Он продолжал размазывать по лицу кровавую юшку.

— Вставай. — Я сгреб его за шиворот, рывком ставя на ноги. — Веди.

Мы летели по темным переулкам почти бегом. Морозный ветер со стороны Обводного канала выжигал легкие, но я не сбавлял темп.

Спица семенил впереди, то и дело спотыкаясь на обледенелых булыжниках. Он задыхался, судорожно глотая воздух порванным ртом, и постоянно озирался.

— Рассказывай, — бросил я ему в окровавленный затылок. — Как так вышло?

Пацан замялся, сбавив шаг. На ходу вытер рукавом сопли вперемешку с кровью, пряча глаза.

— Ну… к мамзелям решили сходить, — глухо выдавил он. — А то чего уж… Деньги-то есть. Упырь одно место знал, богатое, с желтыми билетами. Подошли мы туда… А на входе швейцар — морда во! Постояли в сторонке, посмотрели, как туда господа заходят, в шубах да с тросточками… Куда нам к таким? За шею — и в околоток сдадут.

— И куда дальше? — Я толкнул его в спину, заставляя ускориться.

— В Подкову пошли, — шмыгнул носом Спица. — Гульнуть захотелось. Водки четверть взяли, окорок. Ассигнацию пятирублевую прямо на стол выложили перед целовальником… Мы на выход, а за нами следом…

Впереди замаячила кривая вывеска трактира. Тяжелая дверь распахнулась, выплюнув на снег пьяный хохот.

Спица резко затормозил. Трясущаяся рука вытянулась в сторону черного провала подворотни, и он замер.

Я первым шагнул во мрак арки, рывком втащил за собой пацана и впечатал спиной в ледяную кирпичную кладку. Правая ладонь намертво зажала ему рот. Спица дернулся, но я придавил его предплечьем к стене.

— Замри, — едва слышно выдохнул я.

Тупик скудно освещался тусклым язычком единственного газового рожка.

В десяти шагах разворачивалась экзекуция. Трое кряжистых мужиков в овчинных тулупах методично месили мою команду. Четвертый — щуплый, с рябым, изрытым оспой лицом — топтался прямо под фонарем. Он неторопливо пересчитывал смятые бумажки.

Кот скорчился на утоптанном снегу в позе эмбриона, наглухо закрыв голову руками. Самый крупный из мужиков с садистским кряхтением вбивал сапог ему под ребра. Бил с оттяжкой. Васька попытался встать на четвереньки, оскалился зверем, но тут же получил хлесткий удар коленом в лицо и отлетел обратно в сугроб. Упырь распластался у забора безвольным кулем, принимая пинки молча.

Тело Спицы подо мной напряглось струной. Он замычал сквозь пальцы, забился, пытаясь вырваться. Пацан рвался туда — спасать.

Я жестко перехватил его.

— Смотри, — прошипел я ему в ухо.

Жалость сдохла. Они возомнили себя бессмертными еще и бесстрашными.

Не доходят мои слова в тепле — дойдут через чужие кулаки на морозе.

Я сознательно стоял в тени, позволяя кабацкой швали выбивать из них дурь. Пусть жрут обледенелую брусчатку, умываются юшкой. Каждое отбитое ребро сейчас вбивает в них инстинкт выживания надежнее любых моих нотаций. А то расслабились под моим крылом.

— Ишь, мелкие! — гоготнул рябой, пряча деньги за пазуху. Он шагнул к хрипящему Коту и брезгливо пнул его в бок. — В кабаке барями сидели, окорок жрали! Думали, бога за бороду поймали, щенки?

Рослый тулупник занес ногу для очередного удара. И тут заледеневший наст сухо хрустнул под ботинком: звук получился громким.

Экзекуция мгновенно оборвалась. Кабацкая шваль синхронно обернулась.

Я отпустил воротник Спицы, оставив жадно хватать ртом воздух во мраке арки, и неторопливо вышагнул прямо под желтоватый свет газового рожка.

Рябой замер.

Занесенный для очередного пинка кованый сапог здоровяка завис в воздухе, да так и опустился мимо ребер сипящего Кота. В тупике повисла звенящая тишина, нарушаемая только сиплым, булькающим хрипом избитых пацанов.

Мужики уставились на меня, я же склонил голову набок.

— Охолоните, — произнес я абсолютно буднично, тоном заскучавшего зрителя в партере. — Вы воспитанием занимались — вот и продолжайте. Дело нужное. Не отвлекайтесь.

Рука же нырнула под пальто, и я одним махом вытащил из кобуры револьвер.

Крупный мужик, только что с упоением топтавший Кота, часто заморгал. В его туповатом, мозгу со скрежетом пытались провернуться неповоротливые шестеренки, но не цеплялись друг за друга. Он вытаращился на черную дыру дула, судорожно сглотнул и, пятясь, ткнул локтем стоящего рядом подельника.

— Слышь… — сипло каркнул он, не отрывая взгляда от моего оружия. — У него шпалер!

Рябой, раздраженно поморщился.

— Да ну, ополоумел? — сплюнул он, по-деревенски окидывая меня презрительным, тяжелым взглядом. — Откуда у босяка шпалер? Пугач ярмарочный!

Он дернул плечом, поправляя сбившуюся шапку, и уверенно шагнул в мою сторону.

— Ну, ежели и шпалер — патронов нет, зуб даю! — гоготнул он, подбадривая соратника. — Забери железку да дай щенку по сусалам, чего встал!

Я скользнул взглядом по окровавленным телам парней. Упырь пускал пузыри, Кот тихо скрипел зубами, свернувшись клубком на обледенелой брусчатке.

— Как же вы меня, полудурки, достали, — произнес я. — Все никак не научитесь.

Лохматый шагнул ко мне, упрямо бычась, деревенщина искренне верил, что в руках у меня может быть только кусок ржавого железа.

— А давай проверим. — Я растянул губы в слегка безумной ухмылке.

Плавно повел вороненым стволом слева направо.

— Вышел месяц из тумана… — Я поймал на мушку грудь лохматого. Ствол сместился к рослому тулупнику. — Вынул ножик из кармана… — Дуло переехало на рябого, сжимающего наши ассигнации. — Буду резать, буду бить…

Здоровяк внезапно поперхнулся. Он попятился.

— Слышь… да он тут шутки шутит! — каркнул здоровяк, опасливо косясь на револьвер.

Лохматый презрительно скривился. Отступать перед мальчишкой ему не позволяла природная, кондовая тупость. Он развернулся и отвесил смачный пинок прямо по ребрам лежащему Ваське. Пацан глухо застонал, выплевывая на снег красную пену.

— Ну и ты пошуткуй! — оскалился он, бросая мне вызов. — Чего встали? Вали его.

Здоровяк замялся, и шумно выдохнул, кривя прокуренные зубы, и сделал широкий, агрессивный шаг ко мне, вытягивая лапищу.

— А ну, дай сюда пукалку, щенок, пока я тебе уши не…

Договорить он не успел.

Я даже не сдвинулся с места. Левая рука лениво, почти небрежно нырнула под полу пальто. Пальцы обхватили рукоять Адамса и вытянули его на свет божий.

Хищный, металлический лязг взводимого курка разорвал тишину подворотни.

— А во втором тоже нет? — поинтересовался я с искренним любопытством.

Здоровяк замер, занесенный сапог так и завис в воздухе. Кровь мгновенно схлынула с его грубой физиономии, уступив место землистой, мертвенной бледности. Глаза полезли из орбит, гипнотизируя две черные дыры. Одна смотрела ему в переносицу. Вторая обещала сделать из него евнуха.

— Слышь… — Тулупник сглотнул так громко, что звук эхом отскочил от кирпичной стены. Он предельно аккуратно, боясь резким движением спровоцировать спуск, поставил ногу обратно на обледенелый наст. — У него второй шпалер!

Лохматый секунду назад призывавший забить меня ногами, онемел. Спесь и гонор испарились, оставив после себя лишь животный, парализующий ужас. Встретить на ночной улице пацана с револьвером — это скверный анекдот. Встретить пацана с двумя стволами, это уже за гранью добра и зла!

Деревенщина резко ссутулился, втягивая голову в плечи.

— Да я и так вижу… — просипел лохматый, выставляя перед собой раскрытые в примирительном жесте ладони. Его голос дал петуха, сорвавшись на фальцет. — Ты, мил человек… шел бы себе, куда шел. Мы ж так… обознались.

Тупик замер. Воздух между нами можно было крошить зубами.

Я стоял расслабленно, чуть перенеся вес на одну ногу, и по-хозяйски водил стволами.

— Кот, — не поворачивая головы, бросил я. — Все забрали?

Из сугроба донесся сдавленный, булькающий звук. Кот приподнял залитое кровью лицо и едва заметно кивнул.

— Ну, господа бандиты. — Я растянул губы в усмешке, от которого у рябого задергалось веко. — Смена караула. Деньги верните. Себе пятак на водку оставьте за труды праведные на ниве воспитания молодого поколения, а остальное — в фонд красивых и умных.

Один из мужиков — коренастый, с лицом, похожим на заветренный лапоть, — не выдержал. Он хмыкнул, борясь с икотой от страха:

— Тебе, что ли?

Я сделал один короткий, резкий шаг вперед.

— А ты здесь видишь других красивых и умных? — ласково поинтересовался я.

Мужик замер. Глаза его съехались к переносице, фокусируясь на стволе. Он судорожно затряс головой так, что шапка сползла на затылок.

— Н-нет… не вижу… — выдохнул он.

— Вот и ладненько.

Я заставил их выпотрошить карманы. Пока рябой трясущимися руками ссыпал ассигнации и медь в подставленную кепку Спицы, я начал их колоть. Просто ради интереса. И вскрылась такая посконная, серая бытовуха, что мне захотелось сплюнуть.

Оказалось, передо мной не душегубы и даже не заправские налетчики. Обычные мужики-отходники. Пришли на лето в Питер из-под Твери, ишачили грузчиками в порту до кровавых мозолей, спины надрывали. Скопили деньгу. Решили перед отправкой домой зайти в корчму, обмыть окончание страды. Там их, тепленьких, и обчистили до последней нитки.

— Бедуем теперь, мил человек… — покаянно шмыгнул носом Лохматый. — А половой из Подковы, Ерошка, шепнул… мол, шкеты зашли, при деньгах, гуляют… Мы и того… бес попутал.

Я замер, чувствуя, как меня накрывает очередная волна жгучего стыда.

— Ой, дебилы… — Я прикрыл глаза, не опуская стволов. — Ну какие же вы сказочные идиоты. Пили вы поди в Подкове? И вас там же ограбили?

Мужики хмуро переглянулись.

— Тот самый половой вас и выставил, — устало пояснил я им, как недоразвитым. — Сначала он вас обул, а теперь натравил, чтобы вы за него грязную работу сделали. Громилы, мать вашу… Вас, болезных, даже стрелять жалко. Мои идиоты в сугробе — и те умнее. Поди сделали бы дело, а там бы и в полицию вас сдал. И все он при деньгах, а вы на каторгу.

Мои в снегу согласно и обиженно засопели.

Я вздохнул. Убивать их? А смысл? Обычные работяги, загнанные в угол. Только патроны тратить да возиться потом с трупами. Чай, не лето, дотащи тела. Потом прорубь пробей их туда. Возни до утра. А эти полудурки и так не вспомнят ничего с перепугу, вон до сих пор на мушки крестятся. Да и батя Сени отчего-то вспомнился… Который пахал и пытался вырваться, но так и не смог…

Я запустил руку в кепку, отсчитал десять рублей — и швырнул Лохматому под ноги.

— Забирай. И валите в свою деревню. Чтобы я вас тут больше не видел. А то безобразничаете, людям работать мешаете. Бегом!

Мужики застыли. Лохматый схватил бумажку, глянул на нее, потом на меня — с таким благоговением, будто я был святым Николаем Угодником. — Век не забудем, барин! — выдохнул он. — Дай бог здоровья…

Они растворились в подворотне.

Я убрал Смит в кобуру, а Адамс сунул за ремень сзади. Внутренний голос в голове уже прикидывал план мести. Половых в Подкове надо за яйца потрясти. Видимо, Ерошка возомнил себя великим комбинатором, раз натравливает клиентов друг на друга. Спалить бы этот притон к чертовой матери…

Я обернулся к своим. Кот, Упырь и Васька сидели в снегу, обтекая кровью.

— Ну что? — Я нехорошо прищурился. — Гульнули? К мамзелям сходили?

Пацаны синхронно втянули головы в плечи, мечтая провалиться сквозь брусчатку.

Эхо торопливых шагов мужиков окончательно заглохло в лабиринте питерских проходняков. В тупике воцарилась мертвая, ватная тишина, нарушаемая лишь хриплым, свистящим дыханием ребят.

Я коротко кивнул Спице. Тот, все еще подрагивая, метнулся к остальным.

— Вставай, Кот… Вася, держись… — Спица суетливо подхватывал их под мышки, помогая оторваться от обледенелой брусчатки, а после и Упырю помог.

Я стоял в стороне, не вынимая рук из карманов. Пальцы все еще ощущали сталь. Осмотр был коротким и пристрастным: Кот отплевывался красным, прижимая локоть к ребрам, но дышал ровно — значит, легкое не пробито, Ваське разворотили губу и знатно приложили по скуле, отчего глаз уже начинал заплывать багровой сливой, Упырь, просто отряхивал лохмотья того, что еще недавно называлось приличным пальто. Отделались синяками, грязью и растоптанной в хлам гордостью.

— Домой, — бросил я, развернулся и зашагал прочь из тупика.

Мои ботинки мерно вколачивали ритм в мостовую. Пацаны понуро поплелись следом.

Мы шли вдоль Обводного.

— Я ведь думал, у тебя в черепе мозги, Кот. — Мой голос прозвучал тише обычного, и от этого ледяного тона пацаны втянули головы в плечи. — А там, оказывается, кость сплошная. Думал можно на тебя положиться. А ты…

Кот молчал. Он шел, низко опустив голову, и только плечи его вздрагивали при каждом шаге. Напряжение в воздухе давило на грудь, мешая дышать. Я чувствовал, как за моей спиной вскипает их коллективное чувство вины, горькое и едкое.

— А ты их к мамзелям повел. Как телят на бойню. Фартовые, мать вашу…

— Сеня, постой! — Упырь не выдержал первым.

Он рванул вперед, хромая на обе ноги и держась за бок, обогнал меня и рухнул на колени прямо в снег. За ним как подкошенные повалились Васька и Спица. Кот замер в паре шагов, глядя на меня с немым отчаянием.

— Не виноват он! — выпалил Васька, размазывая по щеке кровь и слезы. — Кот нас отговаривал! Материл!

— Он с нами, только чтобы беды не вышло пошел! — затараторил Спица, размахивая руками. — Мы же… мы же сами… Думали, ну, барышни там…

— А стволы? — Я прищурился, глядя на этих перемазанных Ромео.

— Это я… — Кот наконец поднял глаза. — Я велел оставить. Думал, ежели к девкам с завалимся с ними напугаем. Полицию позовут… Не по-людски это, Сеня.

Я смотрел на них и не находил слов. Морды битые, одежда в клочья, а в головах — каша из гормонов.

Жизнь их ничему не учит. Хотя, чего я от них хочу? Когда Мари рядом стояла — в штанах тесно было, а в голове туман.

Я молча обошел Кота, чувствуя себя старым ворчливым дедом. Прошел шагов пять и медленно обернулся на стоящих по-прежнему парней, окинув их взглядом:

— Чего замерли, бабуины? — С губ сорвался короткий смешок. — Домой. То же мне, Казановы.