Глава 8

Глава 8

Деревянная лестница, ведущая на наш чердак, надрывно застонала под весом тел моих израненных бойцов. Люк со скрипом откинулся, и показался Яська. Он в гордом одиночестве стоял посреди чердака, напружинив худые ноги и сжимая в руках кочергу. Нахохлившийся, как готовый к бою воробей.

Но запал его моментально угас, едва тусклый свет выхватил из полумрака меня и разбитое лицо Спицы. За нами, придерживая ребра, ввалился помятый Кот. Встретившись взглядом с Яськой, я, не удержавшись, подмигнул.

— Молодец, справился.

Услышав похвалу, пацан расцвел.

А я дождался, пока все втянутся на чердак, и скомандовал:

— Сели.

Пацаны поплелись к топчанам и повалились на них. Дышали они тяжело, с присвистом, Упырь баюкал ушибленный бок, Васька шмыгал расквашенным носом. Шмыга охал.

— К мамзелям собрались? — Я не повышал тона. Слова падали тяжело, как камни в пустой колодец. — Сладенького захотелось. Фартовые.

Васька втянул голову в плечи.

— Знаете, что там, в этих номерах? Любовь? — Я наклонился вперед, ловя их затравленные взгляды. — Там сифилис. И гонорея. Дурные болезни. Через пару недель у вас начали бы гнить херы. Потом язвы бы пошли по всему телу. Носы провалились бы внутрь, до самых хрящей. Жрали бы собственный гной. Сами видела на Сенном и в других местах. Знаете, же, что так бывает. Но это же не про вас. В хороший салон не пошли, понимаете, не пустили бы. Кабацких решили поискать!

Спица позеленел. Отвернулся, судорожно сглотнув.

— Знаете, чем это лечат? Ртутью. Ядом мажут, пока зубы выпадать не начнут. Заживо сгнили бы в канаве под забором. Вся ваша бордельная романтика — это кусок черного мяса между ног.

Упырь вскинул голову.

— Мы ж одеты… Пальто вон, сукно дорогое. Мы думали, за благородных сойдем. Чего они прицепились?

Я подошел вплотную. Ухватил его за воротник и дернул на себя. Упырь охнул.

— Гимназисты? — Я отпустил ткань. — Гимназист идет ровно. Смотрит прямо. У него за спиной папенька с тростью, статус и городовой на перекрестке. А вы как вели себя?

Я развернулся, сгорбил спину и втянул голову в плечи. Принялся шарить взглядом по углам, изображая высматривающего опасность.

— Вот так вы вели себя. Повадки голытьбы. Да еще страх, наглость не по чину, которую видят. Любой жиган или вышибала таких за версту чует. Босота нацепила чужую шкурку.

Я выпрямился. Стряхнул невидимую пыль с рукава.

— Увидели сопляков при деньгах. Тех, что взяли куш, приоделись и гуляют. У вас есть что взять. А вступиться за вас некому. Дичь. Сопляки, несмотря на сукно. Поняли?

Все промолчали: Васька стер кровь с подбородка, Кот опустил голову, глядя на сбитые мыски ботинок. Поняли. Все они поняли.

Наконец, Спица шмыгнул носом и осторожно дотронулся до распухшего, запекшегося уха.

— Сеня… — просипел он. — А червонец зачем отдал? Жлобам этим. Ты ж их и так уделал. Мы бы ушли.

Я медленно повернулся, встретился с его непонимающим взглядом.

— Уйти — ушли бы. А дальше?

Шагнул ближе.

— Убить? Чтобы они языком не трепали и в тот же кабак не ломанулись, рассказывая о нас? Тому половому. Шум и кровь из-за вашей глупости. Опять же, тела тащить на реку, лед там долбить, чтобы концы в воду спрятать. Ради чего? Ради вашей гордости? Да срал я на нее!

Я обвел взглядом побитых.

— Червонец купил нам тишину. Эти крестьяне сгребут деньги, обрадуются, что живы остались, и свалят из города от греха подальше. Никакого шума и лишних разговоров. Десять рублей за ваши тупые головы. Это дешево, считай, почти даром.

Я достал оставшиеся ассигнации, разгладил пальцами мятую бумагу.

— Гулянки кончились, — буркнул, засунув купюры во внутренний карман и отрезая пути к отступлению. — Эти деньги больше не ваши, вы их потеряли по собственной глупости. Не понимаете моих слов, не хотите башкой думать. — Я не нянька, чтоб за вами убирать.

Тишина стала плотной. Осязаемой.

— Меня может не оказаться рядом. — Мой голос упал до тихого, пробирающего шепота. — В следующий раз я просто не успею, не приду и не вытащу ваши задницы. И тогда по весне, когда сойдет снег, вас найдут в сточной канаве — обглоданных. Не начнете думать головой — сдохнете. И других подставите.

Я замолчал, давая им время впитать и прочувствовать. Парни молча сверлили пол мрачными взглядами, я физически ощущал, как каждое слово ложилось в их сознания тяжелым грузом. Глаза у всех блестели, но уже не дурным, уличным азартом, а страхом. И осознанием.

Ну вот и хорошо, а то слушать и слышать — вещи разные.

— Воды с кухни принесите, — бросил я коротко. — И карболку из лазарета. Живо.

Оцепенение спало. Спица, как наименее пострадавший, бросился к люку. Яська кинулся искать таз.

Через десять минут чердак наполнился едким, режущим запахом карболки. В деревянном тазу уже плескалась мутная вода. Пацаны шипели, стискивали зубы до скрипа, но терпели. Я жестко, без жалости промывал рассечения. Жгло нещадно — и меня это только радовало, все правильно: боль вытравливает дурь лучше любых слов.

Спице залили ухо, замотали тугой тряпичной повязкой. Ваське стянули разбитую бровь. Кот сам обработал сбитые в кровь костяшки, угрюмо глядя в пол.

Как закончили, молча разбрелись обратно по топчанам. Никто не проронил ни слова.

Интерлюдия

Особняк тайной советницы нависал над улицей гранитной глыбой, подавляя волю. Морозный петербургский ветер забирался под поношенное пальто, и Владимир Феофилактович судорожно одернул полы. Тщетно. Сукно предательски лоснилось на локтях. В руках он отчаянно сжимал пухлый кожаный портфель — символ своей новой, пугающей директорской власти. Власти, которая здесь, среди слепящей позолоты и мраморных колонн, казалась нелепой шуткой.

Распахнулась резная дубовая дверь, и из проема пахнуло тяжелым, властным ароматом. Мускусом и чем-то цветочным. На крыльцо вышла Анна Францевна. Безупречно прямая спина просматривалась даже через шубку. Дворянка мазнула взглядом по съежившемуся директору.

Никаких приветствий она себе не позволила, молча кивнула. А спустя пару минут подъехал крытый экипаж.

— Садитесь.

Директор послушно забрался внутрь, дверца за его спиной захлопнулась, отсекая уличный гул. Мягкая кожа сидений приняла тело Владимира Феофилактовича как родного, но он остался сидеть на самом краешке, боясь глубоко вдохнуть и испачкать роскошь своей нищетой.

Экипаж тронулся — копыта резко застучали по брусчатке.

Анна Францевна смотрела в окно, ни слова не говоря. В острых чертах ее лица на веки вечные запечатлелся тяжелый след презрения к миру.

— Как дела в заведении? — Голос ее прозвучал ровно, без интонаций.

— С-спасибо, вашими заботами, матушка… — Директор сглотнул вязкую слюну. Горло саднило, словно он наглотался песка. — Крупа есть. Мальчики при деле. Дров до конца…

— Оставьте крупу, — отрезала она и резко повернула голову. Тяжелый взгляд пригвоздил Владимира Феофилактовича к спинке сиденья. — Расскажите мне об Арсении. Давно ли у нас стали рождаться такие… алмазы?

Вопрос ударил под дых, и Владимир Феофилактович замер. Пальцы до побеления впились в портфель.

Алмаз.

Перед глазами учителя жуткой вспышкой пронеслись события последних месяцев. Голод. Безнадега. Арсений.

— Он… изменился, Анна Францевна. — Директор с трудом протолкнул слова через пересохшее горло. — Словно старый Арсений умер однажды. А вместо него пришел… другой.

Владимир Феофилактович перевел дух. Глаза советницы не мигали, она жадно впитывала каждое слово.

— Он теперь наша опора. Если бы не этот мальчик с его хваткой, я бы сейчас в долговой яме гнил. А дети пошли бы с протянутой рукой.

Директор опустил глаза. Вздохнул, чувствуя, как предательски дрожат пальцы.

— Боюсь только, дорожка у него совсем кривая. С улицей знается. Кровь там, грязь, бандиты… Словно зверь иногда. Но ведь это ради нас. Для спасения приюта.

Анна Францевна едва заметно подалась вперед. Тонкие губы изогнулись в горькой, понимающей ухмылке.

— Кривая дорожка? — Она понизила голос. В тесном пространстве кареты он зазвучал опасно, как шелест клинка. — Запомните. В Петербурге прямые пути ведут исключительно на кладбище. А кривые — в министерские кабинеты. Если, конечно, уметь по ним ходить.

Владимир Феофилактович вскинулся. Ему отчаянно захотелось обелить своего спасителя, смыть с него, то что он не подумав сказал.

— Он к свету тянется! — выпалил он, забыв о субординации. — Вот у вас же просил уроки этикета. Манерам просил обучить! Торговым делом интересовался и наукой.

Советница замерла. Стук копыт словно затих. Пальцы в черных кружевных перчатках перестали отбивать такт по бархату подлокотника. Она медленно, очень нехотя повернула голову. В потухших глазах аристократки вспыхнул ледяной, хищный пожар.

— Манеры? — Она буквально попробовала слово на вкус. — Торговля?

Ее губы растянулись шире.

— Любопытно. Чрезвычайно любопытно.

Экипаж резко остановился. Лошади всхрапнули, ударив подковами по камню.

Анна Францевна приблизила свое лицо к директорскому. Густо пахнуло мускусом.

— Слушайте меня внимательно, Владимир Феофилактович, — скупо проговорила она. — Вы — директор. Следите за дисциплиной и считайте крупу.

Она выдержала паузу, намертво вбивая приказ в его сознание.

— А мальчиком… мальчиком займусь я. Такие самородки не должны пропадать в навозе.

Дверца распахнулась — и морозный воздух ударил в лицо. Анна Францевна вышла первой, даже не взглянув на поданную лакеем руку. Директор вывалился следом. Ноги дрожали его и путались в полах длинного сюртука.

* * *

Утро началось со стонов.

Упырь попытался перевернуться на другой бок и тут же зашипел сквозь зубы.

— Твою мать… — выдохнул он, судорожно хватаясь за ребра.

С соседней койки донеслось глухое кряхтение. Кот с трудом сел. Его лицо представляло собой один большой лилово-желтый синяк. Здоровый глаз мутно щурился от тусклого света, пробивающегося сквозь грязные чердачные окна. Васька просто тихо скулил, уткнувшись разбитым носом в жесткую подушку. Спица баюкал забинтованное ухо, раскачиваясь из стороны в сторону. Шмыга был с такой же синей рожей, как и Кот.

Инвалидная команда.

Бяшка молча и сочувственно смотрел на всех.

В дальнем углу зашевелился Яська. Этот, в отличие от остальных, хорошо выспался и, судя по всему, чувствовал себя весьма неплохо. Мелкий бодро потянулся, сладко хрустнув суставами, и с откровенным интересом оглядел побитую гвардию.

— Ну вы и клали, — звонко выдал он, уперев руки в бока. — Чисто мясной ляд на лынке.

Кот слабо замахнулся на него ботинком.

— Заткнись, малявка. И так тошно.

— А я сто? Я нисего. — Яська ловко увернулся и ехидно хихикнул. — Я челдак белег. А вы ложи не сбелегли.

Откинув жесткое одеяло, я встал. Подошел к ведру, поплескал в лицо холодной водой и растер щеки полотенцем. Внизу, под половицами, уже гудел улей: хлопали двери, топали ноги.

Здесь, на чердаке, повисла тишина, как только я развернулся к парням. Шутки кончились. Мелкий тут же стер ухмылку и забился обратно в угол.

— Бяшка.

Шустряк мгновенно возник передо мной. Я критически окинул его взглядом: волосы уже начали отрастать, превратившись в ежик.

— Идешь на Апрашку. Гуляешь. Дела у тебя три. Первое — слушаешь, не роют ли землю по твою душу. Второе — ищешь точку, к кому с товаром встать можно. Третье — аккуратно спрашиваешь про Антипыча. Главное правило — не отсвечивать. Только уши грей. Понял?

— Сделаю, Сеня. Знакомцев много, есть у кого спросить, — Бяшка серьезно кивнул и юркнул к люку.

Я перевел тяжелый взгляд на избитых пацанов.

— Валяться не дам. Займетесь делом.

Кот подобрался, превозмогая боль в теле.

— Свинец у нас есть. На улице сделаете печь и нальете мне кругляшей. Размер — ровно с двугривенный. Точь-в-точь. Штук сорок. Чтобы по весу походили и в руку ложились как настоящие.

В единственном открытом глазу Кота мелькнула догадка.

Парни зашевелились, заскрипели зубами, зашипели, но начали подниматься.

— Васян. Задержись.

Остальные побрели к спуску в приют. Здоровяк замер, нервно сглотнув. Я подошел вплотную.

— Вспоминай, — проговорил я тихим, режущим воздух голосом. — Куда отвезли Рябого с Пелагеей? Мне нужен точный адрес. Дом. Этаж. Дверь.

— Мясная улица, дом 12, облупленный такой. На Коломне. Вход с черной лестницы. — Васян заговорил быстро, напрягая память до предела. — Третий этаж. Дверь левая от лестницы. Там засов тяжелый лязгал.

— Ладно, иди, — хлопнул я Васю по плечу, и он скривился.

Сам же полез под матрас, достал оружие и кобуру, надел ее и сунул туда «Смит-Вессон», а «Адамс» убрал обратно к арсеналу. После чего накинул пальто и сошел с чердака в приют. Там уже вовсю гремели мисками — время завтрака. В коридорах висел запах разваренной сечки.

Я нырнул в кухню. Из огромных котлов валил пар, Даша с девчонками там что-то мешала. Я перехватил со стола край горбушки — жесткой, пахнущий печью, — и впился зубами в хлеб прямо на ходу, возвращаясь на чердак, а там и через черный ход в проулок.

Петербург встретил меня колючим, серым рассветом. Мороз кусал за щеки, заставляя двигаться быстрее.

На углу я дождался конку. Наконец медленно подкатил тяжелый вагон, запряженный парой вялых кляч, и я запрыгнул на ходу, пристроившись на открытой задней площадке. Кондуктор, хмурый мужик в потертой шинели, протянул руку. Я молча сунул ему пять копеек, ловя на себе взгляд.

Город проплывал мимо грязными фасадами и обледенелыми витринами лавок.

Спрыгнул у моста я, не дожидаясь полной остановки. Мясная улица встретила криком извозчиков. Дом двенадцать нашелся сразу — зеленый, облупленный, словно больной лишаем.

Я нырнул в подворотню и нашел вход на черную лестницу.

Ступени — щербатые, скользкие от нанесенной с улицы жижи. Третий этаж. Пролет тонул в густом полумраке.

Вот и нужная дверь.

Я замер и прислушался: за дверью стояла тишина. Только где-то сверху надрывно, с захлебом плакал младенец.

Пальцы сложились в кулак. Два коротких удара. Пауза. Еще один — тяжелый, требовательный.

Внутри что-то глухо лязгнуло. Тяжелый засов с неохотой сдвинулся с места, подавая голос старым, несмазанным железом. Створка приоткрылась, явив полоску теплого света.

Передо мной предстала Пелагея. Ее было прямо не узнать, на пороге стояла опрятная, румяная баба в чистом переднике.

Она охнула. Всплеснула руками. Дверь распахнулась настежь.

— Батюшки! Спаситель наш!

Девка засуетилась, оттесняя меня в комнату.

— Проходи, касатик, проходи! Я ж щи только сняла, горячие!

— Как он? — Я перебил мягко, но жестко, отсекая суету.

Пелагея осеклась. Торопливо вытерла руки о передник.

— Оклемался, слава те Господи. Мясом обрастает. Садится уже. Третьего дня обложил меня по матушке, что бульон несоленый. Идет на поправку.

Я аккуратно отодвинул ее в сторону, шагнул в комнату.

Рябой полулежал на горе взбитых подушек, грудь была перетянута плотным льняным бинтом. Никакого сходства с тем куском гниющего, хрипящего мяса, который мы вытащили из больницы.

Я кивнул. Подцепил ногой тяжелый деревянный стул, развернул спинкой вперед и оседлал, скрестив руки на верхней перекладине. Сел вплотную к кровати.

— Здорово, Рябой. Смотрю, ты уже…

Он не дал договорить — губы Рябого дрогнули, медленно растянулись в кривой, тяжелой усмешке, обнажив желтоватые зубы. Он не мигая смотрел прямо в мои глаза.

— Ну, здравствуй… — проскрежетал он, будто мазнул железом по камню. — Пришлый.