Глава 10

Зимин пришёл в среду.

Не позвонил — пришёл. В половину одиннадцатого утра, без предупреждения. Дежурный пропустил его без вопросов — значит, бывал раньше, знали в лицо.

Я сидел за своим столом, разбирал бумаги по барахолке — нужно было подготовить итоговый документ для передачи в архив. Рутина, бумажная работа. Поднял голову, когда в дверях появился Зимин.

Он был такой же, как в прошлые разы — аккуратный, в сером пальто, с папкой. Спокойный. Оглядел кабинет — Горелов за своим столом, Петрухин у окна, я у дальней стены.

— Горелов Степан Иванович, — сказал он. — Добрый день.

— Добрый, — сказал Горелов ровно. — Чем обязаны?

— Рабочие вопросы, — сказал Зимин. — Я из горисполкома, куратор района по административным вопросам. Есть несколько моментов по взаимодействию с вашим отделом.

Горелов кивнул. Встал.

— Пройдёмте в переговорную.

— Ненадолго, — сказал Зимин. И посмотрел на меня. — Воронов Алексей Михайлович?

— Я.

— Можно вас на минуту?

Горелов чуть напрягся — я видел по плечам. Я встал, вышел в коридор следом за Зиминым. Горелов остался в дверях — смотрел.

В коридоре Зимин остановился у окна. Смотрел на улицу секунду. Потом обернулся.

— Алексей Михайлович, — сказал он. — Вы работаете здесь второй месяц.

— Да.

— Интересно работаете.

Это была та же фраза, что на субботнике. Но тогда — мельком, в сторону. Сейчас — в лицо, прямо.

— Стараюсь, — сказал я.

— Это заметно, — сказал Зимин. Смотрел на меня внимательно — не враждебно, просто внимательно. Как смотрят на что-то, что хотят понять. — Нестандартные методы. Нестандартные результаты. — Пауза. — Откуда вы?

— Из детдома в Энгельсе. Потом армия, потом училище.

— Я знаю биографию, — сказал он. — Я спрашиваю о другом.

Мы смотрели друг на друга. Я держал взгляд — ровно, без вызова, без испуга.

— Не понимаю вопроса, — сказал я.

— Понимаете, — сказал он. Спокойно, без нажима. Просто констатировал. — Ничего страшного. Просто интересно.

Он кивнул — сам себе, как будто что-то решил — и пошёл обратно к кабинету Горелова.

Я стоял у окна. Смотрел на улицу — на те же тополя, тот же асфальт, ту же женщину с авоськой внизу. Обычная улица.

Он знает. Или подозревает. Или — просто следит и проверяет реакцию.

Три варианта. Ни один хорошим не назовёшь.

Я вернулся в кабинет.

Горелов ничего не спросил сразу — дождался, пока Зимин ушёл. Потом закрыл дверь, сел, посмотрел на меня.

— Что он хотел?

— Разговаривал.

— О чём?

— Ни о чём конкретном. — Я сел за свой стол. — Сказал, что я интересно работаю.

— Второй раз уже.

— Третий, — поправил я. — Субботник, потом в отдел, теперь снова.

Горелов молчал. Барабанил пальцами по столу — тихо, думая.

— Воронов, — сказал он наконец.

— Да?

— Это не горисполком.

— Я знаю.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю.

Он кивнул. Больше не спрашивал. Достал папиросу, закурил.

Я смотрел в бумаги, но думал о Зимине. О том, что «понимаете» он сказал без вопросительной интонации. Не допрашивал — констатировал. Это был человек, который уже сделал выводы и просто сверял их с реальностью.

Сверил. Получил подтверждение — или не получил. Ушёл.

Что дальше?

В обед была получка.

Советская система начисления зарплаты работала медленно и неточно — я это уже знал. Деньги выдавались наличными в кассе, через кассиршу с именем Валентина Ивановна. Маленькая комнатка в конце коридора, окошко, ведомость.

Я расписался, взял конверт. Пересчитал в коридоре.

Восемьдесят семь рублей.

Я стоял и смотрел на деньги. В моём времени я получал примерно шестьдесят тысяч на руки — немного для московского опера, но жить можно было. Здесь — восемьдесят семь рублей. Зарплата, на которую нужно прожить месяц.

Хлеб — четырнадцать копеек. Молоко — тридцать две копейки. Обед в столовой — рублей шестьдесят-семьдесят в месяц. Остаётся немного, но остаётся.

Я убрал деньги. Пошёл в магазин — нужны были ботинки. Мои скоро окончательно развалятся, я это чувствовал уже неделю.

Обувной магазин на проспекте Ленина работал до шести. Я пришёл в половину третьего — немноголюдно, можно было спокойно посмотреть.

Продавщица — немолодая женщина с перманентом — посмотрела на меня.

— Чего надо?

— Ботинки. Сорок третий размер.

Она пошла в подсобку. Вышла с двумя коробками.

— Вот. Больше нет.

В первой коробке были ботинки коричневые — круглый нос, толстая подошва, грубая кожа. Я примерил левый. Жали в подъёме.

— Они всегда так?

— Разносите, — сказала продавщица.

Во второй коробке были ботинки чёрные, похожие. Я примерил — сорок третий, но сшиты явно на меньшую ногу. Жали иначе, но жали.

— Больше ничего нет?

— Нет.

— Может, на складе?

— Нет на складе, — сказала она. — Брать будете?

Я смотрел на ботинки. Дома я бы просто открыл маркетплейс, выбрал нужный размер, через два дня привезли бы. Здесь — два варианта, оба плохие.

— Нет, — сказал я.

Она убрала коробки без комментариев.

Я вышел на улицу. Горелов был прав — «добро пожаловать» было самым точным комментарием к советскому быту. Не плохим, не хорошим — просто таким. Так устроено. Привыкай.

Я шёл обратно в отдел и думал о том, что надо спросить у Горелова, как «достать» нормальные ботинки. Через Митрича, наверное. Митрич знал всё.

Совещание было в четыре.

Нечаев разбирал показатели за месяц. Стандартная процедура — раскрываемость, процент, что закрыто, что висит. Горелов докладывал по барахолке. Петрухин — по своим делам, несложным. Я — по Бритвину, по Соседям, по нескольким мелким делам.

Потом — обсуждение методов работы. Нечаев говорил что-то про взаимодействие с участковыми. Я слушал, делал заметки в блокноте.

И сказал это.

Не намеренно. Просто — говорил про методы идентификации в одном деле, которое разбирали на совещании — не нашем, соседнего отдела — и сказал:

— Там можно было использовать анализ ДНК. По биологическим следам.

Пауза.

Нечаев смотрел на меня. Петрухин смотрел на меня. Горелов смотрел на стол.

— Чего? — спросил Нечаев.

— Ну, — сказал я, понимая, что оговорился, — метод идентификации по биологическому материалу. Я читал про это в каком-то западном журнале. Теоретически.

— В каком журнале? — спросил Нечаев.

— Не помню. Что-то по криминалистике.

— Западном.

— Да.

Нечаев смотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул — медленно, как кивают, когда решили пока не углубляться.

— Теория — это хорошо, — сказал он. — На практике — то, что есть. Продолжаем.

Совещание продолжилось. Я сидел и чувствовал, как Горелов один раз посмотрел на меня сбоку — быстро, без выражения. Но посмотрел.

После совещания Горелов задержал меня в кабинете.

Петрухин ушёл. Мы были вдвоём. Горелов сел на край стола — не за стол, на край, это была другая позиция, менее официальная.

— Воронов.

— Да?

— ДНК.

— Я уже объяснил — читал в журнале.

— В каком журнале?

— Не помню. Западный, по криминалистике.

Горелов смотрел на меня. Долго.

— Это не существует, — сказал он наконец. — Такого метода нет. Я двадцать лет в этой работе — никогда не слышал.

— Теоретические разработки, — сказал я. — Пока не применяется.

— Где ты это читал?

— Степан Иванович, — сказал я. — Я читаю много. Иногда — вещи, которые звучат странно.

Горелов смотрел на меня. Я смотрел на него — ровно, без лишнего.

Это был момент. Горелов думал — я видел, как он думает. Собирал что-то. ДНК. Нестандартные методы. Ляхов — откуда пришла эта идея, ни у кого такой не было. Поведение, которое не вписывается в лейтенанта второго месяца службы.

— Воронов, — сказал он наконец. Тихо, без давления. — Ты кто?

Я молчал секунду.

— Алексей Михайлович Воронов, — сказал я. — Детдом, армия, училище. Ты знаешь.

— Это я знаю, — сказал он. — Я спрашиваю другое.

Мы смотрели друг на друга.

— Степан Иванович, — сказал я медленно. — Ты доверяешь мне?

Пауза.

— Доверяю, — сказал он.

— Тогда — пока этого достаточно.

Горелов смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом кивнул — один раз, медленно.

— Хорошо, — сказал он. Встал, пошёл к своему столу. — Иди. У тебя дела.

Я встал. У двери остановился.

— Степан Иванович.

— Что?

— Где можно достать нормальные ботинки? Сорок третий размер.

Горелов посмотрел на меня. Потом — первый раз за весь разговор — усмехнулся. Чуть-чуть, одним углом рта.

— У Митрича спроси, — сказал он.

— Так и думал.

Я вышел.

В политех я поехал после обеда.

Не потому что надеялся застать Фельдмана. Потому что нужно было закрыть для себя эту страницу — увидеть своими глазами, что его нет.

Вестибюль, доска объявлений. Объявление висело там же, где я видел его в прошлый раз — «доцент Фельдман И. Л. находится в длительной командировке». Я постоял перед ним, читал, хотя уже знал наизусть.

Потом прошёл в деканат.

Секретарь — та же немолодая женщина с очками на цепочке — подняла голову.

— Фельдман Иосиф Львович, — сказал я. — Когда оформил командировку?

— Это не разглашается.

— Я из угро. Воронов.

Она посмотрела на удостоверение. Вздохнула.

— Восьмого октября. Приказ подписан заранее. Сам уехал десятого.

Восьмого октября. Ирина открыла официальное следствие шестого октября. Громов нанял адвоката — мы узнали об этом на следующий день. Фельдман оформил командировку через два дня после открытия следствия.

Случайность? Нет.

— Куда командировка?

— Ленинград. Институт физики при университете.

— Когда вернётся?

— Не указано. Длительная — это значит без конкретной даты.

— Понятно. — Я взял лист бумаги, написал несколько слов — имя, телефон отдела. — Если вернётся — передайте ему это.

Она взяла бумажку, посмотрела.

— Хорошо.

— Спасибо.

Я вышел в коридор. Постоял секунду.

Фельдман знал об открытом следствии — через кого-то, через какие-то каналы. И уехал. Не потому что был причастен к делу Директора — это вряд ли. Потому что следствие могло привлечь внимание к кружку, к самиздату. Достаточно было, чтобы кто-то начал копать — и нашёл не то, что искал, но кое-что другое.

Самосохранение. Понятный инстинкт.

Я записал в блокнот дату — восьмое октября — и вышел на улицу.

Фельдман уехал. Страница закрыта — пока. Том 2.

Домой я шёл пешком — специально. Октябрь, сумерки, листья под ногами. Город в это время суток был другим — мягче, тише. Люди шли домой, магазины закрывались, фонари зажигались.

Я шёл и думал о Зимине.

Три встречи. Субботник — случайно, или казалось случайным. Отдел — официально, с папкой. Сегодня — снова в отдел, прямой разговор.

«Понимаете» — без вопросительной интонации.

Он что-то знает. Не всё — иначе разговор был бы другим. Но что-то — точно. Наблюдал, собирал, сопоставлял. И теперь сверяет с реальностью.

Вопрос: что он сделает с этим знанием?

Два варианта. Первый — КГБ занимается Вороновым как потенциальной угрозой или аномалией. Тогда — время ограничено, рано или поздно начнут разрабатывать официально.

Второй — Зимин действует автономно. По какой-то причине держит это при себе. Тогда — другая ситуация, другие правила.

Я не знал, какой вариант правда. Оба были возможны.

Дошёл до улицы Строителей. Остановился у знакомой двери — второй подъезд, третий этаж. Достал ключ.

В коммуналке пахло едой — что-то жареное, с луком. Из-за закрытой двери Нины Васильевны слышалось тихое бормотание — телевизор.

Я разделся, умылся. Постучал.

— Войди.

Нина Васильевна сидела в кресле перед телевизором. На экране шла какая-то программа — говорил диктор, за ним мелькали кадры. Она повернулась, когда я вошёл.

— Телевизор барахлит опять?

Я посмотрел на экран. Нижняя треть — полосы, слабые, но видные.

— Тот же контакт?

— Не знаю. Сегодня снова.

Я нашёл отвёртку — она лежала там, где я её оставил в прошлый раз. Снял заднюю крышку. Контакт, который я припаивал, держался — но чуть правее был ещё один, такой же ненадёжный. Я его не заметил тогда.

— Три минуты, — сказал я.

— Я никуда не тороплюсь.

Я поправил контакт, поставил крышку. Включил — полосы исчезли.

— Вот, — сказала Нина Васильевна.

— Вот.

Она смотрела на экран. Я сел рядом на стул — некстати, просто сел. За окном уже темно, в комнате тепло, телевизор бормочет.

— Что за программа?

— «Время» скоро, — сказала она. — Пока что-то про сельское хозяйство.

Я смотрел на экран. Поля, трактора, интервью с председателем колхоза. Председатель говорил про урожай — хороший, рекордный. Я думал, что в действительности урожай, скорее всего, был не рекордным, что приписки существовали не только на заводе Савченко, что это была системная история, не частная.

Но не говорил этого вслух.

Потом началось «Время».

Диктор — спокойный, безупречный — читал новости. Съезд, решения, показатели. Международное положение. Потом — внутренние новости. И потом — Брежнев.

Леонид Ильич выступал на каком-то мероприятии. Говорил медленно, с паузами — речь давалась ему уже с трудом, это было видно, если знать, каким он будет через три года. Через три года он умрёт. Потом Андропов, недолго. Потом Черненко, ещё короче. Потом Горбачёв.

Потом — то, что я помню как историю, а они проживут как жизнь.

Нина Васильевна смотрела на экран — спокойно, привычно. Она смотрела это каждый день, это было частью быта. Брежнев на экране был такой же частью пейзажа, как фонарь за окном.

Я смотрел на Брежнева и думал о том, что этот человек — живой, настоящий — умрёт через три года и два месяца. Ноябрь восемьдесят второго. Я знал это так же точно, как знал таблицу умножения.

Нельзя сказать никому. Некому сказать.

— О чём думаешь? — спросила Нина Васильевна.

— О работе, — сказал я.

— Ты всегда о работе.

— Привычка.

Брежнев на экране закончил говорить. Зал аплодировал. Диктор перешёл к следующей теме.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Вы верите людям с первого взгляда?

Она чуть повернула голову — не к экрану, ко мне.

— Смотря каким.

— Тем, кто что-то знает, но не говорит. По лицу видно — знает, но молчит.

— Бывает по-разному, — сказала она. — Иногда молчат, потому что боятся. Иногда — потому что не время. Иногда — потому что берегут.

— Как отличить?

— Никак, — сказала она. — Только со временем видно.

Я думал об этом.

— Кто-то вас бережёт? — спросил я.

Она помолчала.

— Думаю, да, — сказала она наконец. — Иногда чувствую. — Пауза. — Это хорошее чувство.

Мы помолчали. На экране шли новости — что-то про спорт, про международные соревнования.

— Я схожу поем, — сказал я.

— В кастрюле на плите, — сказала она. — Разогрей.

Я встал, пошёл на кухню. Нашёл кастрюлю — гречка с мясом. Разогрел, поел. Помыл тарелку, поставил на место.

Вернулся в коридор. В комнате Нины Васильевны по-прежнему бормотал телевизор.

Постучал.

— Нина Васильевна.

— М?

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Алёша. — Пауза. — Ботинки купил?

Я остановился.

— Нет. Не было нужного размера.

— Митрич знает один магазин на рынке, — сказала она. — Там бывает всякое. Скажи ему.

Я усмехнулся.

— Горелов тоже сказал — Митрич.

— Значит, правда, — сказала она.

Я пошёл к себе.

В комнате было тихо. Я лёг на кушетку, лежал и смотрел в потолок.

Думал о Зимине. О «понимаете» без вопросительной интонации. О том, что он пришёл в отдел — пришёл сам, напрямую, без предлога. Это что-то значило.

Думал о Горелове. О «ты кто?» — тихом, без давления. О «пока этого достаточно» — и о том, как он принял этот ответ. Не потому что поверил. Потому что решил: пока достаточно.

Это было доверие другого рода. Не полное и не слепое. Рабочее доверие — я делаю своё дело, ты делаешь своё, мы пока не задаём лишних вопросов. Это советский способ существовать рядом с тем, чего не понимаешь.

Думал о ботинках. О том, что завтра надо зайти к Митричу.

Думал о Фельдмане — о записке в деканате, которую он, скорее всего, никогда не получит. Или получит — и не позвонит. Оба варианта — одинаковые.

Думал о Маше.

Сегодня не снилась. Сегодня — просто думал. Ровно, без боли, как думают о чём-то, что стало привычным.

Это слово снова.

Привыкаешь. Вера про брак. Нина Васильевна про Харьков. Теперь я — про Машу, про расстояние, про другое время.

Человек привыкает. Это не хорошо и не плохо — просто так устроено.

Я закрыл глаза.

За стеной тикали часы. Ровно. Хорошие часы.

Завтра письмо. Горелов уже знает — обсуждали. Текст написан, осталось отправить. Анонимно, через почту в другом районе.

И рыбалка в воскресенье. Горелов позвал — первый раз по-настоящему, не намёком.

Хорошая неделя впереди, если не считать Зимина.

А Зимина — надо считать. Это было бы ошибкой — не считать.