45

Я оторопело смотрела на вошедшего в зал мужчину. Высокого, красивого. Одетого в роскошный бархатный костюм по местной моде. Со сверкающими драгоценным блеском перстнями на пальцах. С холеным лицом и сладкой улыбкой на полных губах, которую я ненавидела. Вообще, все в нем ненавидела. Так сильно, что от одного взгляда на его гладкую рожу к горлу подкатил мерзкий кислый вкус, а в животе противно заскребли кошачьи когти. Мужчина остановился возле двери, и к нему подбежал парнишка-официант. Начал что-то торопливо говорить, бурно жестикулируя и указывая на дверь. Гость слушал, неспешно обводя взглядом зал: накрытые столы, счастливые лица сидящих за ним гостей, музыкантов на маленькой сцене и весело танцующие пары. Моя рука стиснула вилку так, что пальцы побелели, – как же я его ненавидела… Словно почувствовав, что со мной что-то не так, Станислас с тревогой заглянул мне в лицо. – Марина, что с тобой? – Откуда он здесь? – прошептала я хрипло, не отрывая глаз от мужчины у двери. – Его не должно здесь быть. Он давно должен был сдохнуть… Демон проследил за моим взглядом, нахмурился и сильно, почти до боли, стиснул мои пальцы. В этот момент музыканты закончили мелодию, танцоры остановились и наступила странная тишина. Никто не смеялся, не болтал, не звенел бокалами. Все напряженно смотрели в сторону двери. Красавец на входе продолжал вести глазами по залу, улыбаясь все шире и шире, пока, наконец, не наткнулся на мой, полный ненависти, взгляд. Ледяные голубые глаза, так контрастирующие с вечной сладкой улыбкой, встретились с моими. Изящные, почти женские брови поползли вверх, и на лице отчетливо проступило недоумение. Впрочем, он быстро взял себя в руки и заулыбался еще слаще и радушнее. Кивнул мне, явно не собираясь скрывать наше с ним знакомство. И мне показалось, что почти все, кто видел этот момент, как-то странно напряглись. Станислас, тоже наблюдавший все это, негромко и очень холодно поинтересовался: – Откуда ты знаешь Вальза, Марина? – Не знаю никакого Вальза! – отрезала я. – Но если ты спрашиваешь про этого, – я неприязненно кивнула в сторону двери, – то это Валера, мой отчим. Хотелось бы знать, он-то что тут делает? Тоже из ваших?! После моих слов Станислас еще больше напрягся. Переглянулся с милым дедулей, сидевшим напротив, но уже не выглядевшим ни милым, ни добродушным. Отпустил мою руку и начал вставать из-за стола. – Станислас, не смей! Я сам, – негромко, но очень жестко произнес дедуля. Медленно поднялся на ноги, мгновенно став выше и шире в плечах. И страшнее. Добродушное лицо, минуту назад улыбавшееся и выглядевшее образцом милоты, исказилось, став жестким и точно не человеческим. На голове взметнулись мощные, круто загнутые черные рога. Дедуля отодвинул свой стул и спокойно пошел в сторону Валерки, на ходу все увеличиваясь и увеличиваясь в размерах. Отчим, заметив идущего к нему демона, напрягся. Голубые глаза полыхнули злостью, смешанной с отчетливо заметным напряжением. После чего он развернулся и пошел к выходу. Только в дверях оглянулся, бросил на меня, не обещающий ничего хорошего, взгляд и вышел. Сразу словно воздух очистился и стало светлее. Все расслабились, зашумели, снова начали смеяться и двигать стульями. Заиграла музыка, кое-кто пустился в пляс. Только я все так же сидела, мрачно глядя на дверь, за которой исчез самый большой кошмар моего детства. Перед глазами начали разворачиваться картины, которые я за много прошедших лет и тысяч, уплаченных своему психотерапевту, почти перестала видеть. Разворачиваться, тянуть ко мне свои склизкие щупальца и утягивать меня за собой в бездну… – Марина… Марина! – сквозь слой ваты в ушах донесся тревожный голос Станисласа. Меня похлопали по щекам, встряхнули и к губам прижался край стакана. – Пей! – прозвучал требовательный жесткий голос. Я машинально глотнула, успев только удивиться, почему Даниланис так со мной разговаривает, и чуть не задохнулась от жуткой горечи, попавшей мне в рот. – Что это?! – простонала через вечность, когда сумела откашляться, отдышаться и утереть хлынувшие из глаз слезы. – Настой булярки, – равнодушно ответил Даниланис и подхватил меня под локоть. – Если ты в состоянии шевелиться, то пойдем – теперь точно пришло время откровенно поговорить.