Глава 24

Мой маленький, бдительный, недоверчивый ко всем чужакам Йорик. Он принял Элиаса с самого начала. Спал у него на коленях. Доверял ему свое пузо для почесушек. Пес, который облаивал бы настоящего призрака или опасную иллюзию до инфаркта, не подпуская и на метр. Призраку он бы не позволил тискать себя, ни за что. И уж точно не лез бы сам к нему на колени!

— Йорик тебе верит, — сказала я, глядя на пса, который все же вывернулся, вытянул шею, воспользовался тем, что Элиас в пылу своей речи подошел к нам почти вплотную, и лизнул «призрака» в подбородок. Словно нарочно подтверждая степень своего доверия к мужчине. — А я верю Йорику. Значит, и тебе верю. Хотя ты, черт возьми, самый неудобный, сложный и непредсказуемый человек из всех, кого я встречала. И характер у тебя полный отстой. Я уже молчу про вот это украшение! — и ткнула пальцем в его безразмерную цепь, которая то сжималась, то растягивалась, как поводок.

Что-то дрогнуло в лице Элиаса. Ледяная маска треснула. В глазах мелькнуло недоверие, надежда, и снова — та самая уязвимость, которая сводила с ума.

— Ты… — начал он.

Но я не дала ему договорить. Меня переполнила вся эта душевная буря, этот вечер, моя усталость, полное непонимание, как доискаться правды, эта его нелепая ревность и мои собственные метания. Я не хотела больше слов. Сомнений. Объяснений. Схватила покрепче недовольно пискнувшего Йорика, прижала к груди, повернулась и побежала вниз — по лестнице, в холл. К свету. К своему дивану. К чему-то простому и понятному.

— Маргарет! — Его голос догнал меня на лестнице — растерянный, испуганный.

Я не оглядывалась. Добежала до дивана, повалилась на него лицом в подушку. Глупо. По-детски. Но по-другому не могла. Платье дорогое, шелковое, а я в нем — бух, как мешок. Тот еще финал дня получился. Хорошо хоть, Йорик понимающе пыхтел в ухо и даже лизнул пару раз.

Очень скоро поблизости раздались шаги. Быстрые, тяжелые. Мой Редис спустился. Остановился рядом. Я спиной чувствовала его взгляд.

— Уходи, — пробормотала в подушку. — Куда-нибудь в библиотеку. Посиди с кристаллом, сбрось напряжение. Или иди спать. Я сегодня… выдохлась.

Но Элиас не ушел, сел на край дивана. Осторожно. Пружины скрипнули под его весом.

— Я не хотел… — начал он.

— Знаю, — перебила, переворачиваясь на спину и уставившись в потолок, теряющийся в полумраке. — Ты вообще редко хочешь то, что хочешь. Ты просто… существуешь. Со своей болью, цепью и зелеными глазами. И портишь мне все планы. Я всего лишь пытаюсь выжить, выполнить работу, получить плату и вернуться в нормальную жизнь!

Он молча снял с подушки Йорика, как-то по-особенному шикнул на него и отпустил на пол. Потом его рука — большая, теплая, немного шершавая — легла поверх моей. Просто легла. Не сжимала. Не гладила. Просто… касалась. И это касание было как удар током. Тихим, но сокрушительным. Все мое нытье, усталость, обида — все это испарилось, сменившись острым, жгучим осознанием его близости. Его тепла. Его реальности.

Я повернула голову. Элиас смотрел на меня. Так близко. Зеленые глаза больше не были пустыми или яростными. Они горели. Вопросом. Жаждой. Страхом. И той же самой невыносимой уязвимостью.

— Маргарет… — прошептал он. Его голос сорвался.

Я не помню, кто начал первый. Кажется, это было одновременно. Как короткое замыкание. Одна секунда — мы смотрели друг другу в глаза. Следующая — его губы касались моих. Грубо. Нетерпеливо. Отчаянно. Не поцелуй. Схватка. Поглощение. Как будто мы пытались вдохнуть друг друга, стереть границы, доказать, что мы здесь, мы живы, мы — не иллюзия.

Он притянул меня к себе. Его тело было тяжелым, горячим, невероятно реальным поверх шелка платья. Его руки скользили по моей спине, срывая хлипкие бретельки. Мои пальцы впились в холщовую рубаху, разрывая ткань. Дыхание спуталось. Мысли превратились в белый шум. Остались только ощущения: его кожа под моими пальцами, его запах, смешанный с запахом пыли и старого дома, его губы, его язык, его стон, когда я вцепилась ему в волосы.

Йорик обиженно гавкнул где-то внизу, под диваном. Этим звуком нас отбросило друг от друга, будто взрывом. Мы разлепились на мгновение, тяжело дыша, глядя друг на друга распахнутыми глазами. Во взгляде Элиаса читался шок, почти испуг и дикое, неконтролируемое желание. Во мне — то же самое.

И еще осознание: что я делаю?! Мама дорогая, что я творю?! На работе… с незнакомым… не пойми кем! Может быть, даже нечеловеком! Совсем с ума сошла. Это надо немедленно прекратить. Вернуть трезвость, думать только о том, как навести здесь порядок. Потом я вернусь домой, заберу свои деньги из банка, куплю квартиру и…

— Послушай… — Я задыхалась, мозги еле ворочались, как после наркоза. И придумали самое идиотское оправдание для отказа: — Здесь нельзя. Мэри диван отдраивала…

Элиас не дал мне договорить глупость. Его губы снова нашли мои — жестче, требовательнее. Рука скользнула под разорванное платье, по бедру, вверх. Его прикосновения обжигали сквозь тонкий шелк чулок. Я выгнулась навстречу, забыв про диван, про Мэри, про весь чертов Торнвуд. Единственное, что имело значение сейчас — это его приятная тяжесть, руки, тело, доказывающее свою живую, пылающую плотью реальность вопреки всем легендам, всем сомнениям. И пусть мир рухнет завтра. Сегодня было только сейчас. И Элиас не призрак. Не иллюзия. Настоящий, живой мужчина. Который напрочь снес мне мозг!

Его губы оторвались от моих, спустились по шее, оставляя влажный, горячий след. Рука под платьем скользнула выше, к бедрам, срывая последние преграды. Шелк чулок зацепился за его шероховатые пальцы и с тихим шипением порвался. Я вскрикнула, впиваясь ногтями сквозь холщовую рубаху в спину Элиаса. Он ответил глухим стоном, его движения стали резче, требовательнее. Как будто он хотел не просто обладать, а раствориться, слиться, доказать самому себе, что состоит из плоти и крови, а не какой-то там призрачный кошмар.

Одежда мешала, путалась, рвалась под нашими нетерпеливыми руками. Дорогое платье оказалось на полу — смятое, как половая тряпка. Штаны и рубаха Элиаса упали где-то рядом. Воздух холла, обычно пыльный и холодный, стал густым, горячим, наполненным нашими прерывистыми вздохами, стонами, скрипом пружин дивана под нашими телами. Не было стыда, не было мыслей, только животная, всепоглощающая потребность друг в друге, в этом огне, сжигающем страх и сомнения дотла.

Йорик, окончательно обидевшись на такое неуважение к его персоне, с громким фырканьем уполз под самый дальний диван, оставив нас наедине с нашим безумием.