Глава 26

Есения

Я почти не помню, как дошла до своей комнаты. Моя сумка всё ещё стояла на кровати — не распакованная с того самого момента, как я вернулась в «Олимп». Почему-то я вдруг отчётливо вспомнила свою первую ночь здесь. Тогда мне казалось, что всё будет не так уж плохо. Комната была уютной. Отдельной. В ней было всё необходимое, она позволяла мне жить по своим правилам, в стиле минимализма, не опасаясь, что кто-то другой попытается вломиться в моё личное пространство.

Я окинула взглядом комнату, и теперь она показалась мне безнадёжно тесной. Стены словно начали медленно сходиться, готовые раздавить меня, если я останусь здесь ещё хоть на мгновение.

Я почувствовала горький привкус желчи во рту задолго до того, как желудок окончательно скрутило спазмом. Сорвавшись с места, я выскочила за дверь, пронеслась по коридору в общую уборную и ввалилась в ближайшую кабинку. Колени с глухим стуком врезались в кафельный пол. Весь мой завтрак оказался в унитазе. Ощущение было такое, будто из меня буквально вынимают все внутренности, и, честно говоря, я была бы не против. Внутри роилось что-то чёрное, тошнотворное, ядовитое, и я не желала ничего сильнее, чем вытравить это из себя до капли.

Потому что это были ядовитые остатки того, что я чувствовала к Даниилу Волкову.

Унитаз громко зашумел, смывая воду. Я так и осталась сидеть на полу, безучастно разглядывая граффити, которыми были исписаны стенки кабинки.

Полина Воронова пукает во сне.Все пацаны — козлы.Тимур + Марина = любовь навеки.Подними руку, если тебя тоже достала Алла Михайловна.Есения Адамова живёт в 414-й. Осторожно, злая собака!

Я несколько раз моргнула, глядя на эти кривые зазубренные буквы. В отличие от надписи про любовь, моё имя было не просто нацарапано маркером, а выцарапано чем-то острым прямо по металлу. Это нельзя закрасить или стереть. Это останется здесь навсегда.

Навсегда. Совсем как моё клеймо «девушки Волкова».

В этот момент дверь в туалет открылась с тяжёлым вздохом. Послышались шаги — деликатный, уверенный «цок-цок» каблуков — и шуршание дорогой ткани. Я зажмурилась, надеясь, что незнакомка зайдёт в кабинку и я смогу незаметно ускользнуть. Но шаги смолкли у зеркал. Сделав глубокий вдох и собрав остатки воли в кулак, я поднялась, отряхнула джинсы и толкнула дверь.

Регина поймала мой взгляд в отражении зеркала. Всего на долю секунды, а затем её внимание снова переключилось на собственное лицо. Она сосредоточенно наносила слой ярко-алой помады. Она не жила в этом корпусе, но я знала, что у неё здесь подруги. Это был не первый раз, когда я видела её здесь.

Но это был первый раз, когда она соизволила заговорить со мной.

— Ну, что и следовало ожидать. Долго ты не продержалась.

Я уставилась на неё, чувствуя глухое недоумение.

— Прости, что?

Она убрала помаду в сумочку и снова посмотрела на меня через зеркало.

— Ты и Даниил, — она слегка отклонилась назад, распушила свои идеальные кудри и аккуратно перебросила их через плечо. Настоящая королева драмы, сошедшая с экрана кино про богатых наследников. — Не то чтобы я удивлена. Просто когда парень бросает тебя ради другой, обычно надеешься, что у «другой» срок годности будет хотя бы чуть дольше, чем у пакета молока.

Регина повернулась ко мне, поджав свои рубиновые губы.

— Но я знаю этот взгляд. Так что позволь мне первой поприветствовать тебя в клубе «Бывших Даниила Волкова». В последнее время он стал гораздо менее эксклюзивным, — пробормотала она с едкой усмешкой.

Я непроизвольно обхватила себя руками за плечи.

— Откуда ты...

— Ты же не думаешь, что я настолько тупая? — её глаза сузились. — Вы двое были «скрытными» примерно, как кувалда, летящая в витрину.

Я опустила взгляд в пол, с трудом сглатывая кислый привкус во рту.

— Мне жаль.

Она коротко хохотнула, и в этом смехе не было ни капли веселья.

— Нет, тебе не жаль. И если уж ты собираешься уводить чужих парней, имей хотя бы совесть признать это.

— Всё было не... — горло перехватило. Я не могла произнести эту жалкую, исковерканную правду. О том, что всё было не так, как она думает. Что всё это вообще не было по-настоящему.

Ей, впрочем, было плевать. Она подхватила свою брендовую сумочку и наконец повернулась ко мне всем корпусом, глядя прямо в глаза.

— Знаешь, что во всём этом самое паршивое? Когда я поняла, что его одержимость тобой — это уже не просто его вечная ненависть к «фрикам», я всерьёз спросила себя: «Что в ней есть такого, чего нет во мне?». И на мгновение мне показалось, что я нашла ответ. Нужно было бесить его, как это делала ты. Одна секунда того, как он сверлил тебя яростным взглядом, стоила больше, чем все те эмоции, что он когда-либо проявлял ко мне.

Регина ехидно улыбнулась.

Она сделала шаг ко мне, сокращая дистанцию настолько, что я могла сосчитать её идеально накрашенные ресницы. От неё пахло дорогим парфюмом и холодным презрением.

— Даниил Волков — это чёрная дыра, в которой ничего нет. Поскреби поверхность — и найдёшь только новую поверхность. Проблема была не в том, что в тебе было что-то особенное. — Её улыбка стала тёмной и искажённой. — А в том, что в тебе вообще ничего не оказалось. Так что, если он тебя пожевал и выплюнул, мне вот что интересно: кем ты теперь себя считаешь?

Я долго стояла там после её ухода, глядя на своё заплаканное лицо в зеркале. Я не издала ни звука. Всё равно в этой академии меня никто бы не услышал.

***

Следующий час я провела, запершись в комнате. Идти на уроки было выше моих сил. Одна мысль об этом вызывала новый приступ тошноты. Единственное, что заставило меня в итоге выйти — это Руслан. Я знала, что тот плакат всё ещё там, на стене, и я не хотела, чтобы его видел кто-то ещё. Когда я почувствовала, что могу выйти на улицу, не сорвавшись в истерику, я побрела к стадиону. Первый урок уже начался, коридоры и двор были пусты.

Но на стене ничего не было. Кто-то уже всё убрал. Остались только обрывки жёлтой бумаги от программок, сиротливо трепещущие на ветру.

Я испытала двойное облегчение: во-первых, плакат увидело минимум людей, а во-вторых, мне не придётся об этом докладывать, так как администрация явно уже в курсе. По крайней мере, в этот раз я не стану той самой «стукачкой», которая окончательно всё испортила.

Я вернулась в комнату и рухнула на кровать. Я пообещала себе, что это будут мои последние слёзы. Что я просто выплачу всё сейчас — ведь я имею на это право? Разве мне не положено быть просто человеком хотя бы один день? Чувствовать боль, страдать, быть живой.

В голове раз за разом прокручивалась та сцена у стены. Тот момент, когда его поймали. Он ведь начал говорить: «Я люб...»

Цинизм и жестокость, с которыми Даниил Волков готов уничтожать человека — это уровень, который я просто не в силах осознать. Когда он это решил? На следующий день после случая в раздевалке? Когда тренер объявил нас со-капитанами? Или ещё раньше? После той вечеринки со Снежаной?

Я уснула вся в слезах, терзаемая паранойей.

Не знаю, сколько прошло времени. Мои сны колебались между серой скукой и жуткими кошмарами, но ни те, ни другие не могли меня разбудить. В какой-то момент сон стал глубоким, без картинок, принося пугающее чувство пустоты. Я парила в этой тьме, пока не проснулась от жажды и ноющей пустоты в желудке. Но я предпочла снова закрыть глаза. Здесь меня больше ничего не ждало. Никого, кого нужно защищать, ничего, на что можно надеяться. Только бесконечный простор уродства и стыда.

Стук в дверь раздался так поздно, что за окном уже стемнело. Мышцы затекли, суставы казались ржавыми и капризными, когда я наконец сползла с кровати и пересекла комнату.

Я понятия не имела, кого увижу за дверью. Может, Регину, пришедшую всыпать ещё соли на рану? Вдруг она придумала ещё более изощрённый способ сказать мне, что я — пустое место. А может, это сам Даниил или кто-то из его банды пришёл позлорадствовать. Или воспитательница пришла спросить, почему я прогуляла все занятия. Или комендант Андрей Дмитриевич пришёл выписать мне вечный эцих с гвоздями за прогулы.

Реальность оказалась куда менее драматичной, но во много раз более неожиданной.

Мама слабо и грустно улыбнулась мне, приподнимая пакет.

— Я привезла твой любимый суп.

***

Мы с мамой ели прямо на полу. Я невольно поймала себя на мысли, как это похоже на то время, что мы проводили здесь с Даниилом, и тут же с силой оттолкнула это воспоминание. Сначала мама молчала, сосредоточенно распаковывая еду и напитки. Но я видела вопрос в её глазах, видела её глубокую тревогу. Она не стала облекать её в слова. Она просто протянула мне ложку и позволила отвлечься на сам процесс еды.

Я ела механически. Суп казался безвкусным. Сами движения челюстей вдруг стали казаться какими-то чужими и странными. Но желудок покорно принимал подношение. Боковым зрением я видела, как она изучает меня, ищет зацепки, ждёт. Но во мне ничего не осталось. Я чувствовала онемение, словно пока я спала, кто-то пришёл и выпотрошил меня изнутри, и теперь я — просто хрупкая оболочка из мёртвых нервов и чужой кожи.

Мама вздохнула.

— Мне сегодня звонили.

Я отправила в рот порцию лапши. Наступила тишина, прерываемая только звуками общежития.

— Я так понимаю, ты это видела? — тихо продолжила она.

Я вонзила ложку в суп и лишь один раз тяжело кивнула.

— Ох, Еся... — она снова вздохнула, отодвигая свой стакан. — Иногда я искренне ненавижу своё стремление давать вам возможность самим принимать решения. Будь моя воля, я бы забрала вас троих из этого места в ту же секунду.

Несмотря на горячий бульон и чай, который я пила, в горле было сухо.

— Руслан знает?

Её лицо помрачнело.

— Фотографии были в соцсетях. Везде.

Я кивнула.

— Он в порядке?

Она потянулась ко мне, убрала прядь волос с моего лица и аккуратно уложила её за моё поникшее плечо.

— Мы провели весь день с ним и Ясминой. Долго и хорошо поговорили. Кажется, он держится настолько стойко, насколько это вообще возможно. Если честно, Ясмина приняла это тяжелее, чем он. И, боюсь, ты тоже. — Её улыбка была полна тихой грусти. — Кажется, я вырастила потрясающих девочек.

Я отодвинула еду.

— Я больше не могу.

Она не стала уточнять, что именно я имею в виду — суп или все эти академические интриги. Вместо этого она спросила: — Ты знаешь, почему я пригласила всех мам на тот ужин?

Я посмотрела на неё взглядом, в котором, уверена, читалось всё моё отношение к этой затее.

— Я знаю, ты считаешь это проявлением моего эгоизма, — она пододвинулась ближе, так что мы сели плечом к плечу, опираясь спинами о мою кровать. — И, полагаю, ты права. Во многом это эгоизм. Я знаю, через что вы все здесь проходите. Знаю также, что вы самые упрямые и сильные дети из всех, кого я встречала. Но я чувствую себя такой беспомощной. — Она взяла мою руку в свою. — Я не могу сделать вашу жизнь в академии лучше. Я не могу отдать вам свою кровь. И я боюсь, что в какой-то момент вы начнёте принимать весь этот бред близко к сердцу. Что вы поверите, будто вам действительно чего-то не хватает. Дать вам возможность общаться с вашими биологическими матерями — это единственное, на что я могу повлиять.

Она наклонила голову, пока наши взгляды не встретились. Её глаза блестели от слёз.

— Еся, я никогда не хотела, чтобы ты чувствовала, будто я тебя не уважаю. Я не могу обещать, что всегда буду идеальной матерью, но обещаю одно: я больше никогда не поставлю тебя в ситуацию, где ты будешь вынуждена встречаться с ней.

Её рука поднялась, большой палец ласково коснулся моей щеки, и только тогда я осознала, что она мокрая. Это было странное, отстранённое чувство. Я-то думала, что слёз у меня больше не осталось.

— Мам?

Она заправила мне волосы за ухо.

— Да, родная?

Я перевела взгляд на темноту за окном. Я знала, что эта академия — огромная машина. У неё есть сотни движущихся частей, которые никогда не останавливаются, и я знала, что я устала. До смерти устала быть раздавленной между этими ржавыми шестерёнками.

Я посмотрела на неё и сказала: — Я не хочу здесь больше оставаться.

А потом сорвалась на громкий, надрывный плач.

Она мгновенно прижала меня к себе, накрыв мою голову тёплой ладонью, словно пытаясь защитить от всего мира. Мне хотелось сказать ей, что всё не так, как она думает, и как мне стыдно за это. Что то, что случилось с Русланом и Снежаной — это ужасно, но эта зияющая пустота в моей груди — результат того, что я по глупости отдала своё сердце парню, которому оно никогда не было нужно. Мне хотелось кричать о том, как это больно и что эта боль кажется бесконечной.

Вместо этого я просто рыдала, уткнувшись в её плечо, вцепившись пальцами в её кардиган, словно пытаясь передать ей через это прикосновение всю ту чудовищную правду — я сама во всём виновата.

Она перебирала мои волосы, пока я затихала, и единственное, что меня успокоило, были её тихие, прошептанные слова:

— Собирай вещи.