Глава 7

Есения

Следующие несколько дней пролетают на удивление спокойно, возвращаясь к своему привычному, слегка унылому ритму, в котором каждый час расписан как по нотам. Каждое утро начинается по одному и тому же сценарию: я заезжаю за Ясминой и Русланом, чтобы вовремя доставить их в школу.

В «Олимпе» всё устроено по высшему разряду: для младшеклассников выделено отдельное современное здание с собственным въездом, яркими игровыми зонами и усиленной охраной. Я высаживаю двойняшек прямо у крыльца их корпуса, наблюдая, как они, поправив рюкзаки, скрываются за тяжёлыми дверями, а затем паркую машину и иду к нашему «взрослому» блоку академии.

В коридорах и классах академии меня привычно игнорируют. Это даже забавно: я превратилась в прозрачного призрака, о существовании которого вспоминают только тогда, когда нужно списать или сверить ответы. По вечерам я задерживаюсь, чтобы подтянуть по учёбе пару ребят из того самого младшего корпуса — это позволяет немного отвлечься от собственных мыслей и заработать лишний плюс в карму перед преподавателями.

А когда здание пустеет, я тайком пробираюсь в бассейн на дополнительные тренировки. Иногда Денис Ригин составляет мне компанию: пока я методично наматываю круги, стараясь выжечь усталостью лишние эмоции, он с глухим всплеском оттачивает свои прыжки на глубине.

В остальном же жизнь течёт пугающе нормально, словно и не было тех искр и битого стекла между нами. С Даниилом Волковым мы больше не сталкиваемся — он с поразительной легкостью, присущей только истинному «Дьяволу», вернулся к своей излюбленной тактике. Для него Есении Адамовой снова не существует в природе. Он проходит мимо, не поворачивая головы, окутанный своим ледяным спокойствием и ароматом дорогого парфюма, оставляя меня один на один с тишиной, которая звенит в ушах громче любого крика.

Баланс сил восстановлен. Идиллия, чтоб её.

И всё же я не могу не замечать, как меняется ветер. Световой день стал короче, сумерки теперь наступают внезапно, а воздух сделался колючим и прохладным. Мадам Элен Фонтен, наша преподавательница французского языка, заваливает нас горой домашнего задания. А ещё — не то чтобы я специально за этим следила, просто глаза сами натыкаются — Регина и Даниил, кажется, стали ещё неразлучнее.

Вот как сейчас: я иду через внутренний дворик из Южного корпуса в библиотеку на очередное занятие. И вижу их. Они буквально вросли друг в друга, прислонившись к шкафчикам. Регина прижата спиной к холодному красному металлу, а он навис над ней, почти вжимаясь всем телом, и медленно, с каким-то собственническим жестом, убирает прядь её безупречно светлых волос от глубокого декольте.

Не то чтобы мне было дело.

Серьёзно, мне глубоко плевать. Просто любопытно. Раньше он всегда держался с ней отстранённо, вечно огрызался или игнорировал её заходы, а теперь вдруг такая показательная забота. Может, после того как он едва не стал изменником в той раздевалке, в его голове что-то щёлкнуло, и он осознал, как сильно она ему дорога? В любом случае, это не мои проблемы.

Вот только…

Только теперь я не могу «развидеть» то, что знаю. Например, то, как Даниил целуется — как его язык движется в каком-то пугающе элегантном, круговом ритме. Или как ощущаются его пальцы, когда они впиваются в кожу на моих бёдрах, и что эти крошечные отметины от его ногтей исчезают только через час. Я знаю и другие вещи. Например, когда он заведён, между его бровями появляется маленькая складка — будто он одновременно в замешательстве и дико нетерпелив. Или как он любит направлять голову девушки, сжимая кулак в волосах у самого основания черепа, но при этом никогда не тянет больно.

Но самое невыносимое знание, от которого не спрятаться — это ощущение того, как он прижимался к моему животу. Твёрдый, горячий и жаждущий. Он казался… внушительным. Ну конечно, это же так предсказуемо, просто до зубовного скрежета. Разумеется, у Даниила Волкова идеальный член. Он, наверное, ещё и фокусы умеет показывать, решает сложные алгебраические уравнения и хранит в себе ответ на главный вопрос Вселенной. Безупречное дополнение к безупречному телу, лицу и золотой картой без лимита. Справедливости в этом мире нет и в помине.

Все эти мысли, и тот факт, что я прокручиваю их в голове с пугающей частотой и каким-то нездоровым интересом, заставляют меня снова вспомнить слухи про «оральный тест». Неужели это правда? Неужели он реально заставляет потенциальных подружек проходить через это? Сплетни в раздевалках на эту тему всегда балансировали на грани городских легенд.

Самая правдоподобная версия гласит, что одна девчонка не прошла проверку, потому что у неё сработал рвотный рефлекс. Другая слишком сильно пустила в ход зубы. А третья якобы отказалась глотать. Куда менее реалистично звучат истории о том, как кто-то подавился так, что пришлось вызывать врачей, или как у кого-то его «добро» буквально пошло через нос. Бред какой-то.

Если этот тест всё же существует, то Кира Котова, очевидно, сдала его на «отлично». На первом курсе они были золотой парой академии. Даже их расставание не ударило по репутации — наоборот, они стали ещё популярнее, как если бы огромный мафиозный клан разделился на две влиятельные, но всё ещё связанные семьи.

Даже спустя пару часов я всё ещё блуждаю в этих странных раздумьях об «оральной Коза Ностре», заходя в корпус искусств. Библиотека находится на другом конце кампуса, но на улице слишком холодно, поэтому гораздо приятнее срезать путь через музыкальное крыло. В «Олимпе» шикарная программа искусств: театр, оркестр, живопись и даже танцы. Руслан занимается балетом, и он невероятно талантлив. Сцена — его личное убежище. Стоит ему сделать первый шаг на подмостки, как все тревоги и лишние мысли просто испаряются.

Во мне нет ни одной творческой жилки, но я чувствую то же самое, когда ныряю в бассейн. В тишине и прохладе одиночества мой разум наконец-то обретает фокус. Всё, что мне нужно — это плыть. Мне не нужно думать о том, кто на меня смотрит или что говорят о моей семье. Вода не знает моей родословной. Там судейство идёт только по заслугам. Есть только время на финише, и оно не субъективно. Оно не зависит от того, кто твои родители, как ты выглядишь или что несёшь. Ты либо победил, либо проиграл. И обычно я побеждаю.

Я сворачиваю за угол в длинный коридор с комнатами для индивидуальных занятий. Эти классы, которые ученики бронируют заранее, оборудованы по последнему слову техники и почти полностью звукоизолированы. Хотя, проходя мимо, я всё равно улавливаю обрывки мелодий. Через окна в дверях видны сосредоточенные лица: одна девочка с идеально прямой спиной играет на флейте, какой-то парень мучает трубу — и, судя по звукам, делает это из рук вон плохо.

В самом конце коридора я сначала чувствую вибрацию, а уже потом слышу музыку. Я осторожно заглядываю в окно — ровно настолько, чтобы разглядеть тёплое, изогнутое дерево виолончели. Я замираю, прислонившись к стене, заворожённая глубоким резонансом и тем, как быстро порхают тонкие пальцы музыканта. В каждом движении сквозит врождённая уверенность — стремительная, гибкая. Я всегда мечтала о такой, но знала, что никогда не обрету.

Мне остаётся только наблюдать со стороны, как смычок грациозно и властно скользит по струнам, вырывая из инструмента тёмную, пробирающую до костей мелодию. Пальцы танцуют по грифу: то впиваются с силой, то едва касаются, добиваясь нужного звука. В этой музыке нет пауз, нет фальши. Она глубокая и мощная, но при этом в ней слышится какая-то щемящая уязвимость — тоскливый, почти человеческий стон.

Мне не хочется прерывать это личное шоу, но понимая, что опоздать на занятие я не могу, я наконец отрываюсь от стены и прохожу мимо окна. Не удержавшись, я бросаю последний взгляд на того, кто так нежно баюкает инструмент.

Сердце падает куда-то в район пяток.

Ладони мгновенно становятся влажными, и я бросаюсь прочь, пока музыкант, не отвлекаясь, продолжает свою игру. К чёрту опоздание. Я вылетаю через ближайшую дверь на улицу, подставляя щеки прохладному ветру и пытаясь — честно, изо всех сил — примирить того Даниила Волкова, которого я только что видела, с тем, кого я знаю… слишком близко.

Как кто-то настолько тёмный, высокомерный и порочный способен создавать нечто настолько прекрасное?

***

Суббота встретила меня тяжёлым серым небом, затянутым плотными тучами, и пронизывающим до костей ветром. Идеальные декорации для первого дня субботней отработки, ничего не скажешь. Пока всё общежитие мирно видело десятый сон, я уже шагала через кампус в сторону стадиона. Комендант ответил на моё письмо ещё вчера вечером, причём предельно лаконично: «Стадион, 8:00. Одежда рабочая».

На мне были самые потрёпанные джинсы и старая толстовка моего старшего брата Артёма с эмблемой футбольной команды нашей академии «Олимп». Широкая повязка на голове выполняла сразу две функции: убирала волосы с лица и хоть как-то согревала уши. Несмотря на боевой настрой, я не смогла подавить резкий укол зависти, когда увидела Даниила. Он небрежно шёл со стороны мужского корпуса, сжимая в своих длинных аристократичных пальцах стакан с дымящимся кофе из модной кофейни за углом. От одного только запаха свежего зерна у меня предательски заурчало в животе.

Комендант уже ждал нас у входа на стадион. Он кутался в тяжёлое шерстяное пальто, а шею обматывал длинный шарф в красно-чёрную клетку. У его ног стоял внушительный ящик с инструментами.

— Даниил, — поприветствовал он нас, когда мы подошли с разных сторон. — В следующий раз, когда надумаешь заказать доставку кофе перед отработкой, позаботься о том, чтобы порции хватило на всех присутствующих.

Я не выдержала и прыснула в рукав толстовки, услышав это замечание. В ответ Даниил наградил меня ледяным взглядом своих усталых глаз. Его челюсть сжалась от явного раздражения. Не отрывая от меня пристального взора, он медленно снял крышку и картинно наклонил стакан. Горячий, ароматный напиток тёмной лужицей впитался в холодную землю.

Что ж, похоже, страдать от жажды сегодня будем все вместе. Типичный Даниил: лучше уничтожить, чем поделиться с «недостойными».

— Андрей Дмитриевич, — начал он тем самым вкрадчивым, бархатным голосом, который приберегал исключительно для учителей и администрации. — Благодарю, что нашли время в своём плотном графике, чтобы встретиться с нами в выходной. Я глубоко ценю вашу преданность академической системе правопорядка и уверяю: моё опоздание на урок Аллы Михайловны было досадной случайностью. Я готов понести любое наказание, но у меня есть одна маленькая просьба.

Я буквально застыла с открытым ртом. Боже, сколько же пафоса и дешёвого актёрства может выдать один человек в восемь утра в субботу? Оказывается, бесконечно много.

— И какая же? — голос Коменданта звучал уже изрядно утомлённым.

— Я бы предпочел отбывать наказание в одиночестве. Чтобы, понимаете ли… в полной мере осознать свои ошибки и предаться глубокой рефлексии.

Я закатила глаза так сильно, что едва не увидела собственный мозг. Ну что за клоун!

— К сожалению, Даниил, работа требует усилий двух человек. И поверь, в одиночку ты бы застрял здесь не на пять недель, а на весь учебный год, — Даниил открыл было рот, чтобы возразить — уверен, он согласился бы и на тридцать недель, лишь бы не дышать со мной одним воздухом, — но Комендант пресёк его резким жестом, указывая на стену у входа на стадион. — Как вы оба знаете, наша футбольная команда в этом году взяла кубок края. Директор хочет видеть здесь новый мурал к следующему сезону. Это значит, что нынешнюю роспись нужно полностью очистить от старой краски, загрунтовать и подготовить поверхность для художников.

Мы оба синхронно задрали головы, разглядывая гигантскую стену, тянущуюся вдоль всех трибун и павильона.

— Прямо всю? — переспросила я, сглотнув. Размеры «фронта работ» пугали. Как и Даниил, я втайне надеялась на что-то быстрое и необременительное: собрать мусор во внутреннем дворике или закрасить пару надписей в туалете. Но это? Нам чертовски повезёт, если мы управимся за пять недель.

Даниил шумно выдохнул и потер лоб — верный признак того, что он находится в пяти секундах от форменной истерики.

— Разве «Олимп» не оплачивает такие работы профессионалам? У нас что, нет технического персонала для подобных проектов? Или академия внезапно стала банкротом?

Наблюдать за этим было физически больно, меня буквально обжигало чувством чужого стыда. Ещё мгновение, и у него окончательно сорвёт резьбу, а это не сулит ничего хорошего нам обоим.

Я сделала шаг вперед.

— Мы всё сделаем, — твёрдо заявила я. — Вдвоём мы справимся быстро. — Даниил испепелял меня взглядом, но я упорно его игнорировала. — Я так понимаю, все необходимые инструменты в этом ящике?

Комендант выглядел почти счастливым — то ли от моей покладистости, то ли от того, что я сумела предотвратить очередной припадок Волкова.

— Инструменты здесь и в подсобке. Лестницы, валики, скребки, защитная плёнка, — он начал быстро перечислять список дел. — Следите за порядком. Когда закончите на сегодня, всё должно быть убрано. Академия должна выглядеть безупречно даже в процессе ремонта.

— Будет сделано, — ответила я. Даниил какое-то время молча пережевывал ругательства, которые даже он не решился бы высказать вслух, и в итоге сухо кивнул.

Как только Комендант скрылся из виду, парень рядом со мной процедил сквозь зубы: — Подлиза.

Я резко повернулась к нему.

— Серьёзно? Это я-то подлиза? Три минуты назад ты буквально расстилался перед ним ковриком, чтобы вымолить себе поблажку. — Я противно загнула голос, передразнивая его манеру: — «Я глубоко ценю вашу преданность системе правопорядка». Ты хоть понимаешь, как жалко и смешно это звучало?

— Примерно вполовину менее жалко, чем твоё рвение, — он швырнул пустой стакан из-под кофе прямо на землю. — Давай уже покончим с этим.

Я продолжала сверлить его взглядом, пока медленно подходила к стакану. Подняла его с земли, демонстративно подчёркивая каждый жест.

— Свинья.

Он лишь засунул руки в карманы и равнодушно пожал плечами. Пока я расстилала огромную защитную плёнку вдоль стены, он небрежно покопался в ящике, выудил скребки для старой краски и просто бросил их на плёнку.

Я снова картинно подняла один из них и замерла, выжидая. Ни за что на свете я не позволю ему просто стоять и смотреть, как я вкалываю за двоих.

Он уставился куда-то вдаль с упрямым, перекошенным от злости лицом. Резкий порыв ветра откинул волосы с его лба, и он замер в этой позе, пока они снова не упали на глаза, взлохмаченные и раздражающие. С тяжелым, прерывистым вздохом Даниил наконец подошёл и выхватил скребок. Даже несмотря на то, что он держал его совершенно неправильно — как какой-нибудь маньяк из триллера, подкрадывающийся к жертве с ножом, — я сочла это достаточным, чтобы начать.

Мой скребок со скрипом вгрызался в слои старой краски и засохшей грязи, налипшей после последних ливней. Минут пять в воздухе не было слышно ничего, кроме противного скрежета металла о бетон и шума ветра в пожухлой траве.

Внезапно Даниил вскрикнул от боли.

— Что случилось? — спросила я, не оборачиваясь.

Он рявкнул в ответ: — Ничего!

Я всё же подняла голову. Я сидела на корточках, сдирая краску с нижней части буквы «О» в названии академии, и увидела, как по его пальцу стекает струйка крови. Это его не остановило, хотя стоило бы. Он был абсолютно безнадёжен в обращении с инструментом: продолжал держать его зажатым в кулаке, из-за чего его костяшки раз за разом сдирались о шершавый бетон. Я потратила две долгие, мучительные минуты, взвешивая все «за» и «против» того, чтобы дать ему совет.

Но прежде чем я успела принять решение, он заорал снова.

— Да чёрт возьми! Эта хрень не работает!

Он со всей дури пнул стену, а потом швырнул скребок через полпарковки. На этом его истерика не закончилась. Он бросился к ящику, поднял его над головой и с грохотом обрушил на тротуар. Инструменты и банки с грохотом разлетелись во все стороны.

— Эй! — крикнула я. — Ты что, реально маленький ребёнок? Ты что творишь?

Валики весело покатились по склону вниз к стоянке, а крышка с банки скипидара отлетела, и едкая жидкость хлынула на землю. Даниил, само собой, даже пальцем не пошевелил, чтобы это остановить. Он просто продолжал сыпать проклятиями и снова пнул стену. Я бросилась к разлитой химии, чтобы хоть как-то минимизировать экологическую катастрофу местного масштаба.

— Помощь бы не помешала! — огрызнулась я, пытаясь собрать скипидар какими-то тряпками. Он же просто баюкал свой палец, глядя на него с таким напряжённым выражением лица, что я всерьёз опасалась за судьбу своего собственного инструмента. Я пробурчала под нос: — Или нет. Плевать. Сама справлюсь, ты, дитя неразумное.

Я сделала всё, что могла, вытирая лужу, но тряпок катастрофически не хватало, а мои руки теперь невыносимо воняли химией. Я покачала головой, глядя на него снизу вверх.

— Серьёзно, Волков, ты хоть раз в жизни занимался чем-то сложнее перелистывания меню? Неужели эти семь минут «каторжного» труда тебя так подкосили?

Весь его бешеный взгляд мгновенно переключился с пальца на меня.

— Я работал побольше твоего, Адамова. Два года назад мне пришлось отмывать отцовскую яхту сверху донизу после того, как мы с Глебом устроили там вечеринку.

Я уставилась на него, не веря своим ушам.

— Давай проясним. Твой единственный великий подвиг на ниве физического труда — это уборка яхты? Вместе с Глебом Вилковым?

— А что не так? — спросил он с таким видом, будто в этой фразе не было ничего абсурдного.

— У тебя действительно отрицательный уровень самопознания, ты в курсе?

Его губы скривились в презрительной усмешке.

— А ты-то у нас что великого совершила?

— Ну, для начала, у меня дома у каждого есть свои обязанности. Так бывает, когда в семье много детей и нет штата прислуги…

— Враньё! — в его глазах вспыхнул торжествующий блеск. — Я знаю, что у вас есть няня. Я видел её.

Я прищурилась. Он что, следил за мной? Откуда он знает про Дашу?

— Я и не отрицаю. Мои родители оба работают, у них пятеро детей. Конечно, им нужна помощь. Но это не значит, что за нами ходит толпа горничных.

— О, так ты сама сортируешь свои носочки? Какой героизм! — он картинно повернулся к воображаемой публике. — Посмотрите на эту Мать Терезу! Она, вероятно, даже вилку один раз сама помыла!

— Два года назад, — начала я, скрежеща зубами, — пока ты устраивал попойки на своей яхте, вся моя семья поехала в гуманитарную миссию в пострадавший от наводнения регион. — Я с силой швырнула мокрые тряпки в ящик и принялась собирать разбросанные инструменты. — Мы помогали восстанавливать школу в посёлке, который буквально смыло водой. Мы привезли медикаменты и книги для детей.

Он замер на мгновение, глядя на меня тяжелым, нечитаемым взглядом. Черты его лица в этот миг казались странным сочетанием грубости и красоты. Настоящее дьявольское искушение. Его длинные ресницы дрогнули, когда он картинно закатил глаза.

— Вот за это тебя все и ненавидят, ты же в курсе?

— Что? — я опешила от такой наглости. — Почему это?

— Да из-за этого дерьма! — он неопределенно взмахнул рукой в воздухе. — Это всё не делает тебя лучше других.

— Я никогда этого не говорила!

Он лишь пожал плечами.

— Зато ведёшь себя именно так.

— Ничего подобного! — настаивала я, скрестив руки на груди. — Помогать другим — это просто то, как нас воспитали. Это нормально.

— Очевидно, — сухо бросил он.

Кожа на шее начала покалывать от ярости.

— И что это должно значить?

— Это значит, что вся твоя семейка — один большой благотворительный проект. И вы вечно ищете новые «жалкие случаи», чтобы взвалить их себе на плечи и с гордым видом карабкаться на гору под названием «Святое Мученичество».

— Во-первых, это просто смешно. А во-вторых... — Я раздражённо сдвинула повязку с ушей, чувствуя, как они внезапно вспыхнули. И вовсе не от холодного ветра. — Ты говоришь так, будто помогать людям — это что-то постыдное. Преступление против человечества, не иначе.

Даниил посмотрел на меня с таким искренним недоумением, будто я только что заявила, что земля плоская и держится на трёх китах. В его глазах читалось: «Ты серьёзно не понимаешь или просто прикидываешься?»

Но я не собиралась отступать.

— В этом нет ничего плохого, Волков. Мои родители решили использовать своё состояние и положение не только для того, чтобы ещё выше вскарабкаться по социальной лестнице и мериться яхтами с твоим отцом. Они увидели тех, кому нужна помощь, и решили действовать. Что в этом ужасного? Ты правда считаешь, что люди — и дети в особенности — не заслуживают шанса на лучшую жизнь? Шанса вырваться из той нищеты, в которой они родились не по своей воле?

— Знаешь, во что верю я? Я верю в личный успех. Я, чёрт возьми, капиталист до мозга костей и верю в меритократию, где каждый получает по заслугам, — отчеканил он без тени иронии. В этот момент он выглядел как истинный наследник империи, холодный и непробиваемый. — Если кому-то в кайф тратить своё драгоценное время и честно заработанные деньги, вытаскивая неудачников из сточных канав, — флаг им в руки. У меня нет с этим проблем, пока...

Он внезапно замолчал, плотно сжав губы, словно едва не сболтнул лишнего.

— Пока что? — подначила я, глядя ему прямо в глаза. Это был вызов, и мы оба это понимали.

Его лицо исказилось, и на него вновь легла та самая маска, которая превращала его в «Принца Олимпа» — жестокого, расчетливого и бесконечно далекого от обычных смертных.

— Пока это не происходит на моем заднем дворе, в моей академии или в моем кругу. Оставь своё милосердие для Заречья или где вы там ещё привыкли отираться. Не тащи этот мусор сюда.

Из моей груди вырвался резкий смешок. Я просто не смогла его сдержать. Смех закипел где-то внутри и взорвался горьким, лающим звуком, который эхом отразился от бетонной стены стадиона. Даниил высокомерно вскинул бровь: — И что тут смешного?

— Ты, Волков. Ты. Ты даже не представляешь, насколько нелепо и карикатурно ты сейчас звучишь. Просто посмотри на себя со стороны. — Я пренебрежительно обвела его рукой с ног до головы. — Вся твоя жизнь — это один сплошной проект по самолюбованию. Пустая витрина. Спорим, у тебя даже мысли картонные, а внутри — абсолютная пустота?

— Ошибаешься, Адамова. Я в полном рассудке. И я звучу в точности как любой из Волковых, что были до меня. Разумно. Рационально. — Он вскинул подбородок, глядя на меня свысока. — Послушай, ты выросла в своём хиппи-заповеднике, где все держатся за ручки и верят в «силу общины». А я вырос там, где нас учат защищать свой образ жизни и свято беречь чистоту крови и наследие рода. — В его глазах на мгновение промелькнуло что-то тёмное, почти пугающее. — Я на собственном опыте усвоил: когда ты пытаешься идти против правил своего круга, наступают последствия. Я говорю о поступках и выборе, которые уже невозможно отменить. Никогда.

Он дышал тяжело, рвано, явно на взводе. Волков всегда казался мне человеком, стоящим на самом краю бездны. Один неверный шаг — и он сорвётся в неконтролируемую ярость или очередную истерику. Но сейчас в том, как он стоял, в этом тусклом, лихорадочном блеске его глаз, было что-то ещё. Я почувствовала — хоть и не смогла бы объяснить, откуда взялась эта уверенность, — что Даниилу Волкову когда-то причинили очень сильную, невыносимую боль.

За его высокомерием скрывалась тьма, и я невольно задалась вопросом: насколько она глубока? Что сделало его таким монстром? Не успев подумать, я спросила: — Что с тобой не так, Даниил? Кто тебя так сильно ранил?

Он моргнул, и на долю секунды мне показалось, что он наконец-то увидел во мне человека, а не просто досадную помеху. Но проблеск человечности исчез быстрее, чем я успела его осознать. Верхняя губа снова искривилась в презрительной усмешке.

— Дай-ка угадаю: сейчас начнётся та самая часть субботней отработки, когда мы забиваемся в угол и изливаем друг другу душу? Рассказываем, почему наши жизни на самом деле — отстой, и обнаруживаем, что, несмотря на все разногласия, мы «родственные души»? — Он издевательски нахмурился, пародируя сочувствие. — Прости, это не дешёвое кино для подростков, а ты точно не героиня романтической комедии. Я не позволю тебе затащить меня в это болото «взаимного понимания», как ты пыталась сделать той ночью в раздевалке.

У меня буквально челюсть отвисла от такой наглости.

— Когда я — что?!

— Ты прекрасно понимаешь, о чём я. Ты сама этого хотела.

— Вау. — Я нервно рассмеялась, отбрасывая прядь волос с лица. — Ты сейчас серьёзно меня в чём-то обвиняешь? Потому что, если мне не изменяет память, это ты на меня напал.

Кончики его ушей предательски покраснели, а челюсть заходила желваками. Он будто стал больше, массивнее, нависая надо мной всей своей мощью. По моей спине пробежал холодок — инстинктивное напоминание о том, насколько опасен этот парень и сколько вреда он может причинить, если сорвётся. Он смотрел на меня сверху вниз с такой концентрированной ненавистью, что я почти физически ощущала её горький, металлический привкус на языке. И в то же время я слишком остро почувствовала, как его взгляд переместился на мои губы. Мой язык непроизвольно высунулся, чтобы облизать их — чистый инстинкт, который я не смогла подавить. На мгновение мне стало по-настоящему страшно: вдруг он сейчас что-то сделает?

И, что гораздо хуже... в глубине души я этого очень хотела.

— Забудь. — Он резко отпрянул, словно от удара током. — Я не собираюсь участвовать в этом бреде. Просто разберусь с последствиями позже. Можешь передать Коменданту, что я свалил.

Я стояла как громом поражённая, глядя, как он размашисто шагает прочь через кампус. Его плечи были напряжены, вся фигура так и сочилась яростью. Я не пошла за ним. Мне было плевать, что он проработал от силы семь минут, а напоследок умудрился подкинуть мне ещё больше дел, разбросав инструменты и разлив химикаты. Даниил Волков — просто избалованный, капризный мажор, и без него мне будет гораздо спокойнее. Наверное.