Глава 8

Даниил

«Кто тебя ранил?»

Этот вопрос пульсирует в мозгу, как затянувшаяся мигрень. И что самое бесячее — даже не сама суть вопроса, а то, что у этой девчонки хватило наглости его задать.

Ответ жёг горло чем-то кислым и горячим. Моё нутро, дикое и первобытное, требовало ударить в ответ. Растоптать её. Заставить заплатить за то, что она посмела увидеть во мне слабого, изломанного мальчишку. Мне хотелось сорваться, рявкнуть, припугнуть её так, чтобы она до конца жизни боялась даже смотреть в мою сторону. Да как она, чёрт возьми, смеет глядеть на меня как на равного? Или, того хуже…

Как на один из своих благотворительных проектов.

Но была и другая часть меня — крошечная, неуправляемая, — которая до боли хотела признаться: да, мне больно. Что все мои пафосные речи о важности семьи и чистоте наследия — это лишь попытка удержаться на канате, натянутом над пропастью. Тонком и остром, как лезвие бритвы. Мне хотелось сказать ей, что всё это — глупость, и я сам это знаю, но этомояглупость. Что я уже видел, как моя сестра, Алина, сорвалась с этого каната. Я видел, как она отчаянно цеплялась ногтями за воздух, и как её в итоге перемололо. И после этого она смеет спрашивать, почему я так боюсь оступиться? Весь груз будущего рода Волковых лежит на моих плечах, и я иду по этой линии не только из чувства долга, но и от сковывающего ужаса.

Больше всего мне хотелось выжечь всю её мягкость правдой. Рассказать, что вся моя жизнь — это бесконечная череда судорожных попыток достичь какой-то очередной идиотской цели. Потому что я, как последний наивный дурак, верю: когда я это сделаю, станет легче.

Вот сдам экзамены — и полегчает. Закончу год с лучшим аттестатом — и станет лучше. Стану капитаном — и всё точно наладится.

Онодолжностать лучше. Обязано. Но ни хрена не становится. Никогда.

Однако, как бы мне ни хотелось ужалить её этой правдой, Адамова её не заслуживает. Уж точно не от меня.

Проблема в том, что она просто не затыкается. Вечно спорит. Вечно лезет на рожон. У неё напрочь отсутствует инстинкт самосохранения — стоит передо мной со своим лицом, телом и этим задиристым ртом, как порыв шквального ветра, который вот-вот сбросит меня с моей чертовой линии.

Что в ней такого? Почему она раз за разом подставляет мне подножку?

Проще всего было бы списать всё на гормоны. Да, она красивая — эти светлые волосы, которые всегда пахнут чем-то сладким, полные губы, высокая грудь. Особенность Есении в том, что при всей своей «правильной» красоте и открытом лице, она — ладная. Крепкая. У неё отличная фигура, но она не кажется хрупкой и фарфоровой, как большинство местных «тростинок», которые боятся сломать ноготь.

Я бы мог её разложить на чём угодно. Да я бы мог её пополам сложить. Мог бы вбиваться в неё снова и снова, и она бы выдержала. Нет, она бы наверняка отвечала мне с тем же напором. Она бы скакала на мне до изнеможения, а потом изогнула бы свои горячие, раздражающие губы в дерзкой ухмылке, выжимая из меня всё до капли. Грудь бы вздымалась, волосы разметались по плечам, пока она насаживается на мой...

— Чёрт.

Тёплая жижа стекает по кулаку. Я тяжело дышу и лихорадочно ищу какую-нибудь грязную футболку, чтобы вытереться.

Ну вот опять. Я кончил. Снова. Думая о Есении Адамовой. Снова.

Так нельзя. Это уже какой-то нездоровый фетиш. У меня есть Регина, которая готова на всё, стоит мне только щелкнуть пальцами, но я… просто не хочу её. Нет, мой мозг, моё либидо, мои фантазии и, будь они прокляты, мои ночные кошмары раз за разом возвращаются к Есении. Я не могу выкинуть её из головы.

Если дело не в гормонах, то это просто классический случай: избалованный богатый мальчик хочет то, чего не может получить. Логично же? Она как шоколадный торт на самой верхней полке, до которой не дотянуться. Как коллекционный шотландский виски в отцовском кабинете, который мне запрещено трогать. Как тот «Порше», на котором я устроил ночной заезд ещё до того, как получил права.

Она просто под запретом. Вот и всё. Хотеть запретный плод — это же абсолютно логично. Да?

Вздохнув, я швыряю испачканную футболку в корзину для белья и застегиваю джинсы. Колени не дрожат, когда я копаюсь в шкафу в поисках своей формы, но мне требуется пара минут, чтобы просто прийти в себя. Матч через несколько часов, и отец Марка прислал за нами машину до стадиона. Как раз вовремя. Немного свежего воздуха, азарта и дороги — лучший способ изгнать эту девчонку из моих мыслей.

Повреждённый палец задевает ткань футболки, когда я её надеваю, и я морщусь от резкой боли. Рана — ерунда, обычная ссадина, хоть и кровищи было как на бойне. Но именно эта мелочь взбесила меня больше всего. И дело не в самой работе. Неужели я привык к физическому труду? Да упаси боже. С чего бы мне к нему привыкать? Стыжусь ли я того, что моя семья может позволить себе штат прислуги? Нет, не стыжусь.

Меня выбесило то, что она делала это быстрее. Легче. Лучше.

Я иду в ванную и роюсь в полках в поисках пластыря, чтобы заклеить рану. Как назло, ничего нет. Зато нахожу рулон марли, которой обматываю палец раз десять, заправляя конец под витки. Выглядит криво и наверняка будет мешать весь вечер, но сойдёт.

В холле парни уже вовсю режутся в приставку. Тимур и Глеб должны встретить нас уже на месте. Марк Зверев живет в общежитии академии в основном потому, что его родители вечно в разъездах, но главным образом — из-за той грандиозной вечеринки в их загородном доме прошлым летом. Он до сих пор винит в этом меня. Мой отец тогда наглядно продемонстрировал всем, что ссылка в академию — лучшее наказание для «неуправляемых отпрысков элиты», так что это стало модным трендом среди местных родителей, желающих приструнить детей. Арсений Ветров тоже живет тут, но исключительно из-за своей феноменальной лени — ему тупо в лом вылезать из кровати раньше семи утра. Хотя близость девичьих комнат 24/7 наверняка играет не последнюю роль.

Марк на секунду отрывается от экрана.

— О, готов?

Я киваю.

— Да.

— У тебя же сегодня отработка была? Ну и как всё прошло?

Я молча демонстрирую ему свой коряво забинтованный палец.

— Просто феерично.

Арсений заливисто смеется, даже не глядя в мою сторону — весь в игре.

— Ставлю пятёрку, Адамова тоже осталась в восторге.

Зубы непроизвольно сжимаются при звуке её фамилии.

— И что это должно значить?

— Ну, сам понимаешь. — Арсений пожимает плечами. — Ты со всеми нами ведешь себя как сволочь, но с ней? Ты просто воплощение зла, братан. Для неё эта отработка — как двойная порция наказания… А-а, сукин ты сын, Марк! Уделал меня! — Он со злостью отшвыривает джойстик, но тут же хватает его обратно.

Я тупо смотрю ему в затылок.

— У меня вопрос: это какой-то токсин из старой краски попал мне в кровь сегодня утром, или ты сейчас реально защищаешь Адамову?

Аватар Арсения на экране снова взлетает на воздух. На этот раз он бросает джойстик окончательно и поворачивается ко мне.

— Я просто думаю, что она задевает тебя гораздо сильнее, чем все остальные.

— Тут он прав, — вставляет Марк, тоже откладывая контроллер. — У тебя какой-то нездоровый стояк на то, чтобы донимать Есению. Это ни для кого не секрет.

Что ж, стояка у меня уже нет — я об этом позаботился. Но я делаю глубокий вдох, пытаясь унять клокочущую внутри ярость. Это последнее, что мне сейчас нужно. Если даже пацаны заметили, что я теряю контроль, значит, учителя и администрация тоже скоро просекут. Если до тренера дойдут слухи о моих срывах, я могу помахать ручкой капитанству. А это недопустимо.

Станет лучше, когда я стану капитаном.

— Слушайте, — бросаю я. — Мне нужно кое-что сделать перед выездом. Встретимся у машины?

***

Когда нас высадили у ворот академии несколько часов спустя, кампус уже утопал в густой ночной темноте. «Олимпиец» вырвал победу, и праздничная эйфория, подогретая парой лишних банок пива, всю дорогу домой била через край.

— Я до последнего не верил, что Медведев забьёт этот решающий пенальти. Был уверен, что вратарь вытащит, — Арсений прямо на ходу начал изображать тот самый удар, а Марк в прыжке попытался «отбить» воображаемый мяч. Я же взял на себя роль восторженной толпы: сложил ладони рупором и начал во всю глотку имитировать рев стадиона.

— Медведев просто машина, его не остановить! — Марк хохотнул и по-братски приобнял Арсения за плечи. Мы были под завязку набиты бесплатной едой из вип-ложи и изрядно пьяны. Ну, по крайней мере, я. В голове приятно шумело, и на полпути к корпусу я притормозил у раскидистого дуба, где тротуар расходился надвое, чтобы, пардон, облегчить душу и мочевой пузырь прямо под дерево.

— Дань, хорош, — окликнул меня Марк. — Если Семёныч тебя застукает…

Семёныч — наш охранник. Ему уже под восемьдесят, и я готов поспорить, что в его кобуре вместо патронов лежат семечки. Что он мне сделает? Папе позвонит? Эта мысль заставила меня пьяно хихикнуть, пока я опирался предплечьем о шершавую кору дуба. В тот момент, когда я уже застёгивал ширинку, телефон в кармане настойчиво завибрировал.

Это было сообщение от Андрея Дмитриевича. Комендант благодарил меня и Адамову за «ударный труд» этим утром. Очевидно, он остался под впечатлением от нашего прогресса и особенно оценил то, с каким рвением мы привели всё в порядок после работы.

В полном замешательстве я оторвал взгляд от экрана. Арсений и Марк уже унеслись куда-то в сторону футбольных полей — видимо, решили устроить ремейк матча в реальности. Я двинулся вперёд, слегка пошатываясь, и даже не сразу понял, что свернул не туда. Только когда я уткнулся в дверь корпуса и в третий раз не смог ввести верный код, в голове мелькнула паническая мысль: меня заблокировали? Или я настолько в зюзю, что забыл четыре грёбаные цифры?

Сзади подошли две первокурсницы. Они косились на меня с явным опасением и жадным любопытством одновременно, стараясь бочком просочиться мимо. И тут до меня дошло.

Я не у Южного корпуса. Я у Северного. Это женское общежитие.

Девушки быстро ввели код, и я, небрежно кивнув в знак благодарности, наглым танком ввалился внутрь следом за ними. Конечно, я бывал здесь и раньше. Разные девушки, разные комнаты… Чёрт, я здесь даже невинность потерял в 208-й комнате, и всё это длилось примерно столько же, сколько рекламная пауза в «Следствии вели». Но об этом позоре, разумеется, никто не знал.

Оба корпуса были практически близнецами. Комнаты старшекурсников располагались на четвёртом этаже. Я взлетел по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и к последнему пролёту почувствовал, как мир перед глазами окончательно поплыл. Честно говоря, я не великий любитель выпивки, особенно когда стараюсь держать себя в идеальной спортивной форме. Очевидно, алкоголь ударил по шарам сильнее, чем я рассчитывал.

По крайней мере, это было отличным оправданием тому, почему я сейчас шёл по коридору четвёртого этажа, ведя пальцами по стене и высматривая фамилии на дверях. Пока не замер как вкопанный.

414. Есения Адамова.

Желудок предательски ёкнул, намекая на неприятности, но я всё равно постучал. Опёрся плечом о косяк, ожидая ответа. Дверь распахнулась почти мгновенно. На пороге стояла Еся в вызывающе тесной футболке. Никакого лифчика, всё на виду — соски так и просились наружу. А шорты… эти крошечные тряпочки едва прикрывали её задницу, оставляя слишком мало простора для воображения.

Я провёл ладонью по лицу. Это была худшая идея в моей жизни.

Её глаза округлились.

— Ты что здесь забыл, Волков?

Я неловко выудил телефон и сунул его ей почти под нос.

— Сообщение от коменданта пришло. Оказывается, мы молодцы. — Моя фирменная ухмылка сейчас выглядела довольно жалко. — Какую игру ты ведёшь, Адамова? Думаешь, мне нужно, чтобы ты меня прикрывала? Решила в спасительницу поиграть?

— Господи, — пробормотала она, нервно оглядывая коридор. — Да от тебя несёт как от пивзавода. Ты что, пьян в стельку?

— Ого, твою проницательность не пропьёшь, — я бесцеремонно ввалился в её комнату. Маленькая однушка, чистая до зевоты. Где гирлянды? Где розовые занавески и куча фоток с подружками? Ах да, у неё же нет подруг. Я тихо хмыкнул, глядя на её голые стены, а потом повернулся к ней. Мой взгляд моментально приклеился к её груди. — Ну так что? Зачем ты меня выгородила?

Она сердито скрестила руки на груди, отчего её формы стали ещё аппетитнее. Я самодовольно ухмыльнулся, заметив, что рельеф под тонкой тканью стал ещё отчётливее.

— Я тебя не выгораживала, Волков. Я просто доделала работу. Хочешь верь, хочешь нет, но я мечтаю покончить с этой отработкой не меньше твоего. А скорее — гораздо больше.

— Ну да, конечно, — пробормотал я, направляясь к её книжной полке. Мои пальцы заскользили по корешкам. В основном учебники. О, Стивен Кинг. Выбор типичной пай-девочки, которая мечтает о тёмной стороне, но боится даже слово поперёк сказать. Как это на тебя похоже. Я зацепил книгу пальцем и вытянул её с полки. — И вообще, не слишком ли это эгоистичный мотив для святой Адамовой? Ты же ничего не делаешь просто для себя. Ты же у нас выше этого.

— Опять ты за своё? — Она раздражённо опустила руки, и мой взгляд тут же нырнул вниз. — Прости, что моя готовность трудиться так сильно бьёт по твоему самолюбию. Открою тебе страшную тайну: мир не вращается вокруг твоей персоны.

Я вдохнул полной грудью, и это было роковой ошибкой. Меня накрыло её ароматом — чем-то домашним, сладким и очень женственным. Я грациозно, как подбитый мессершмитт, рухнул на её кровать, вытянул ноги и открыл книгу. Беглый взгляд по страницам выявил загнутые уголки. Надо же, Есения Адамова — осквернительница книг. Значит, ты не такая уж идеальная.

Она нависла надо мной с почти убийственным выражением лица и вырвала томик из моих рук.

— Пожалуйста, располагайся, чувствуй себя как дома, не стесняйся.

— Ты хочешь сказать, — я скрестил лодыжки, — что у тебя нет ни малейшего желания превратить меня в свой очередной благотворительный проект? «Исправление испорченного богатого мальчика» — отличная тема для курсовой. — Я откинулся на локти. Матрас оказался на удивление мягким. — Ладно, Адамова, можешь хоть дом мне построить, если хочешь. К слову, я предпочитаю платиновую сантехнику и душ на двоих.

— Я думаю, ты просто пьяный в хлам, — она швырнула книгу в сторону, и я проследил за её полётом, высокомерно вскинув бровь — какая вопиющая неаккуратность! — А ещё я думаю, что ты, и я не устану это повторять, самый самовлюблённый идиот из всех, кого я встречала. И нам обоим не поздоровится, если тебя здесь найдут.

— Скажи, почему ты меня прикрыла. — Я буду спрашивать, пока не получу ответ. Мне торопиться некуда, у меня вся ночь впереди. Я хочу, чтобы она призналась: она просто не может удержаться, чтобы не утереть мне нос.

Но Есения не собиралась плясать под мою дудку. Вместо ответа она нахмурилась, глядя на мою руку, которой я опирался на её постель. Бинт выглядел ужасно: грязный, разлохмаченный после целого дня пьяных приключений. Я про него, если честно, вообще забыл.

Она мученически вздохнула.

— Это что, лучший перевязочный материал, который ты смог найти?

— Я что, похож на медсестру?

— Ты не хочешь знать, на кого ты сейчас похож, — отрезала она.

Мои брови взлетели вверх.

— О, поверь, очень хочу.

Мы замерли в напряжённом поединке взглядов. Казалось, воздух между нами наэлектризовался так, что поднеси спичку — рванёт. Наконец она выдохнула.

— Тебе перевязать это нормально или как?

— Видишь? — я победно оскалился. — Я же знал, что ты не успокоишься, пока что-то во мне не «исправишь».

— Господи, ну какой же ты невыносимый, — пробормотала она, но всё же подошла к шкафу и достала большую аптечку с красным крестом. — Подвинься. — Она бесцеремонно толкнула меня бедром и приземлилась рядом на кровать.

— Снимай свою тряпку, — скомандовала она, копаясь в медикаментах. Я начал разматывать марлю, морщась, когда ткань присохла к ране. Резкий рывок — и я едва не взвыл, обнажив содранную до мяса кожу. — Больно?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Может, немного. — На самом деле болело адски, и я с ужасом подумал, как буду чувствовать себя в хлорированной воде бассейна на тренировке через два дня.

— Марля присохла, потому что ты не нанёс мазь. Рану нельзя пересушивать, — пояснила она, вскрывая одноразовый пакетик с каким-то гелем. Выдавила порцию прямо на ссадину и после секундного колебания взяла мою руку в свою. Её нежные пальцы начали осторожно распределять мазь. Прохладное лекарство принесло мгновенное облегчение. Я даже не стал сопротивляться, пока она аккуратно накладывала новый, компактный слой бинта. Когда она закрепила его настоящим пластырем, я поднял руку, рассматривая результат.

— Только не говори мне, — вкрадчиво начал я, — что ты научилась этому, спасая больных сироток в какой-нибудь затерянной деревушке после землетрясения.

— Вообще-то, — её движения стали резкими, дёргаными, — я научилась этому на себе. Когда моя родная мама оставила меня одну дома на три дня, и я распорола ладонь банкой с тушенкой. — Она наградила меня ледяным взглядом. — Но, конечно, в твоём мире элементарные навыки выживания — это высшая математика.

Она смотрела мне прямо в глаза, словно вызывая на новый раунд колкостей. Но вместо едкого комментария я вдруг выдал: — То, что я не занимаюсь всякой благотворительной ерундой, не делает меня плохим человеком.

Еся моргнула. Её брови сошлись на переносице. Медленно, как очень тупому ребёнку, она проговорила: — Нет. Плохим человеком тебя делает то, как ты относишься к окружающим.

Я поднял палец.

— Это спорный вопрос. В худшем случае я — «морально серый» персонаж, а в лучшем…

— Какого чёрта ты здесь делаешь, Даниил? — вдруг взорвалась она. — Потому что, если мне придётся выслушивать твои пьяные оды самому себе ещё хоть минуту, клянусь богом, я выброшусь из этого окна!

Я огляделся по сторонам, словно только что пришёл в сознание. А действительно, что я здесь делаю?

Я ведь не мог сказать ей правду. Не мог признаться, что просто хочу доказать себе: в ней нет ничего особенного. Что мои мысли о ней 24/7 — это просто психологический глюк от стресса. Что то, что случилось в раздевалке, было случайностью. Моментом слабости.

Вместо этого я поднял руку и осторожно коснулся пальцем её подбородка. И, о чудо, она даже не шелохнулась. Не сопротивлялась, когда я заставил её поднять лицо. Её широко распахнутые глаза встретились с моими лишь на миг, а потом её взгляд упал на мои губы.

Мой поцелуй был медленным, почти осторожным. В нём не было той ярости и желания подчинить, как в первый раз. Никаких острых углов. Только мягкость, такая хрупкая и бережная, что даже тихий звук нашего дыхания казался оглушительным.

Еся не пыталась вырваться. Она замерла, ошеломлённая. Отсутствие злобы должно было сделать этот поцелуй пресным, обычным… Но, чёрт возьми! Он был даже лучше, чем я помнил. Теперь у меня было время прочувствовать каждую секунду. Всё шло совсем не так, как я планировал. Я отстранился и увидел её растерянный взгляд. Не давая ей опомниться и задать вопрос, я снова прильнул к её губам. На этот раз я позволил своей руке лечь ей на талию и начать медленно подниматься вверх, задирая тонкую майку.

Её ладони упёрлись мне в грудь, и она толкнула меня с такой силой, что я едва не вылетел с кровати.

— Ой! — вырвалось у меня, когда я приземлился прямо на раненую руку.

Есения уже вскочила с постели и теперь смотрела на меня сверху вниз, тяжело дыша. — Ты что творишь?

Я пожал плечами, стараясь выглядеть невозмутимо, хотя сердце в груди колотилось как бешеное.

— Решил проверить ещё раз. Пытался понять, из-за чего весь этот сыр-бор.

— Ты издеваешься надо мной, да? — Она нервно глянула в окно, потом на дверь. Казалось, она ждёт, что сейчас в коридоре материализуется толпа парней с диктофонами или кто-то выложит это в соцсети. — Точно издеваешься! Уходи немедленно.

— Это ещё почему?

— Почему? — она почти вскрикнула от возмущения.

— Ну да, почему я должен уйти? — Я прекрасно понимал, что веду себя как последний гад, но, вернув инициативу, просто не мог остановиться. До этого момента я не шутил, но сейчас… Как я мог упустить такой шанс?

— Потому что… потому что… — Она вся пошла красными пятнами — щеки, шея, ключицы. Я видел её в гневе, но сейчас в её глазах было слишком много смятения для одной только ярости.

Боже, как же она заведена.

Есения решительно зашагала к двери и распахнула её, но я в два прыжка пересёк комнату. Хлопнул ладонью по дереву, закрывая дверь и буквально впечатывая Есю в неё.

Я наклонился так близко, что каждый вдох приносил мне аромат её волос.

— Тебе ведь нравится, признайся.

— Что? — её голос сорвался на шепот.

— Целовать меня, — сказал я, касаясь кончиком носа её щеки.

— Я тебя ненавижу, — выдохнула она, но её веки уже начали подрагивать. — Мне тебя жаль.

— Да. — Я провёл ладонью по её горячей шее, чувствуя сумасшедший пульс, скользнул по ключице, задев край груди, и остановился на талии. Её тело говорило само за себя. — Ты меня ненавидишь. Может, даже жалеешь. Но ты хочешь чего-то другого.

Мои губы замерли в миллиметре от её рта. Я не целовал её, но был так близко, что ей достаточно было лишь крошечного движения, чтобы взять то, чего она хочет. Воздух в комнате стал плотным, вязким. Наши дыхания слились в одно — рваное, громкое. Она снова посмотрела на мои губы. Но окончательно я понял, что победил, когда почувствовал, как её бёдра непроизвольно качнулись под моими руками. Есения Адамова хотела гораздо большего, чем просто поцелуй.

И тогда я прикоснулся к её губам — сначала едва ощутимо, как шепот ветра, а потом всё сильнее, заставляя её открыться мне. Я чувствовал дрожь, пробежавшую по её позвоночнику, слышал тихий стон, сорвавшийся с её губ. Я углубил поцелуй, пробуя её на вкус, но как только я чуть отстранился, она резко впилась зубами в мою нижнюю губу. Чёрт! Острая боль и вкус крови. Я отпрянул с раненым звуком (в котором завтра ни за что не признаюсь), а она лишь дерзко ухмыльнулась. Её пальцы запутались в моих волосах, и мы долго просто смотрели друг на друга.

Враги. Противоположности. Запретный плод.

Это было неправильно. Совершенно. Но каждый нерв в моём теле искрил, умоляя о продолжении. Это желание было настолько сильным, что я начал дрожать от этой жидкой, обжигающей нужды. И именно поэтому я резко оттолкнул Есению в сторону. Молясь, чтобы в коридоре никого не было, я вылетел из комнаты и бросился прочь, не оборачиваясь. Я просто не смел, потому что знал: если я обернусь, пути назад уже не будет.