Глава 9

Есения

Обычно поездка домой — это небольшая передышка. Шанс снять маску и хотя бы на день снова стать просто Есей. Наверное, именно поэтому я не приезжаю так часто, как могла бы.

Снимать маску — задача не из лёгких. Всегда наступает этот странный период «акклиматизации», когда я чувствую себя какой-то заторможенной, будто только что проснулась и мучительно пытаюсь сфокусировать зрение. Иногда я кожей чувствую, как родные это замечают. Ловлю их украдкой брошенные взгляды, когда какая-нибудь шутка пролетает мимо меня, или, когда моя улыбка запаздывает — она словно тянется следом за лицом, липкая и неповоротливая. Но это быстро проходит. Объятия Ясмины, подначки Артёма или то, как мама нежно перебирает мои волосы — и всё наносное стекает с меня, как старая, засохшая грязь.

Но надевать маску обратно после дня в собственной коже — возвращаться в это тщательно выверенное состояние «ничего не чувствую» — это настоящая пытка. Словно натягиваешь на себя мокрый, тесный гидрокостюм.

Сегодня воскресенье, и я согласилась провести день дома. С той самой секунды, как я переступила порог, обняла Ясмину, шутливо толкнула бедром Артёма у холодильника и отбилась от лавины маминых вопросов, события прошлой ночи не давали мне покоя. В те короткие мгновения, когда маска уже сползла, а «настоящая я» ещё не до конца проявилась, меня охватывала глухая паника. А вдруг они поймут? Видно ли по моему лицу, что я целовалась с Даниилом Волковым — моим заклятым врагом, причём дважды за неделю?

Я несколько раз замирала перед зеркалом в прихожей, вглядываясь в своё отражение. Никаких улик. И это казалось почти невозможным. Как этот ураган, бушующий у меня внутри, может никак не отражаться снаружи? Это просто несправедливо.

На тумбочке у двери сиротливо лежала стопка писем из вузов со всей страны. Рядом — коробка с новыми туфлями, результат очередной распродажи, которую Даша просто не смогла проигнорировать. На кухне аппетитно шкворчала на сковородке жареная курочка — мой любимый ужин. Мама старательно пыталась воссоздать фирменный рецепт Даши, пока та уехала навещать своих детей.

Всё было до ужаса, до тошноты нормально.

Когда семья так из кожи вон лезет ради меня, я всегда чувствую укол вины и какую-то странную тоску. Мне и раньше частенько хотелось сбежать отсюда поскорее, но сегодня это чувство было просто невыносимым. Видимо, сказывалась вся эта безумная неделя.

— Еся, Еся! — Ясмина потянула меня за рукав. — После ужина обязательно зайдём ко мне, посмотришь моё новое покрывало, ладно?

Я скептически вскинула бровь, глядя на младшую сестру.

— Новое покрывало, значит?

— Ага, — она хитро прищурилась. — Фиолетовое в белую клетку. Мама разрешила мне самой выбрать.

На мгновение я почувствовала острую благодарность за то, что «обратная психология» Ясмины пока ещё такая топорная и очевидная. Как только она научится делать это тоньше, нам всем конец.

Я ответила ей такой же заговорщицкой улыбкой: — Жду не дождусь.

Чего Ясмина не понимает, так это того, что я уже вовсю планирую отъезд в университет в следующем году. Сейчас я на третьем, выпускном курсе нашего «Олимпа», и этот финишный рывок отнимает все силы, не оставляя времени на мелкие бытовые драмы. Эта комната фактически уже её.

— Мы дома! — крикнул папа со стороны гаража. Руслан влетел первым, с танцевальной сумкой через плечо. Сверкающий плащ, повязанный вокруг шеи, развевался за его спиной, как крылья сказочного героя.

— Привет, герой, — я протянула ему кулак. Он легонько стукнул по нему своим. — Ну, как танцы?

— Нормально, вроде, — он схватил горсть орехов со стола. — Если не считать того, что Аня когтями вцепилась в соло. Как и каждый год.

— Думаешь, сможешь её обойти?

— Да я знаю, что смогу! Мне просто нужно, чтобы она перестала строить из себя королеву и командовать всеми. Она думает, что пуп земли, — он картинно закатил глаза. — Тоже мне, примадонна.

Этот ребёнок просто создан для драмы — и на сцене, и в жизни. Хорошая вражда может подпитывать его месяцами.

— Милый, — мягко укорила его мама, колдуя над плитой. Её седеющие волосы были заплетены в длинную косу, спускавшуюся вдоль тонкой спины. — Танцы — это не про битву. Это про самовыражение, про то, как ты делишься своей внутренней красотой с миром.

Внутренне я расхохоталась. Это была заведомо проигрышная битва. Руслан в плане соперничества даст фору даже мне.

— Да, Руслан, — поддакнула я с напускной серьезностью. — В танцах нет места соперничеству. Только любовь и балетные па.

В его глазах зажглись озорные искорки, прежде чем он небрежно бросил.

— Кстати, Есь, слышал, ты встряла на отработку?

Я прищурилась. Ах ты, мелкий провокатор! Попыталась наступить ему на ногу, но он грациозно увернулся, заливаясь смехом.

— Один-ноль в твою пользу, — пробормотала я.

— Отработка? — папа удивлённо вскинул брови. — Это ещё за какие такие грехи?

Вместо ответа я в упор посмотрела на Руслана.

— И откуда дровишки? Кто настучал?

— Дина Котова была на воскресных занятиях, — он пожал плечами. — Её сестра разболтала.

— И зачем это Кире Котовой обсуждать меня? — спросила я скорее у пустоты, чем у брата. — Боже, я вообще не должна входить в её сферу интересов.

— Алло, меня кто-нибудь слышит? Раз-раз, приём! — папа постучал по невидимому микрофону, заставив нас всех дружно закатить глаза. — Так за что тебя наказали?

— Опоздала, — ответила за меня Ясмина, светясь от счастья, что она в теме. — Вместе с Даниилом Волковым.

У меня челюсть отвисла. Она и это слышала? Господи Иисусе, что за сарафанное радио работает в средних классах? Прямая линия с «Олимпом»?

В комнате воцарилась зловещая тишина. Все взгляды скрестились на мне. Даже Артём, который в гостиной смотрел футбол по телевизору, высунулся из-за спинки дивана с немым вопросом на лице.

— Я не опаздывалавместес Даниилом, — отчеканила я. Его имя ощущалось на языке чем-то колючим и чужеродным. Или это его язык ощущался колючим?.. Чёрт. Эти воспоминания — прямой путь к катастрофе. Уши предательски загорелись. — Мы оба опоздали. По отдельности. На один и тот же урок.

— И что это был за урок? — спросила мама. Щипцы в её руках замерли, капая жиром на пол. Она выглядела так, будто я сообщила о конце света. — У Аллы Михайловны Розановой.

Артём издал сочувственный звук сквозь полный рот чипсов.

— О-о-о, Розанова… — пояснил он родителям. — Она по части опозданий лютует по-чёрному. Настоящий цербер в юбке.

— Выбирай выражения, — папа строго посмотрел на брата. — И сколько тебе дали? Один день?

— Нет, — я тяжело вздохнула, понуро опускаясь на стул. — Пять суббот подряд. Она сделала исключение для наших секций, но взамен заставила пахать по утрам.

Мама окинула меня долгим, полным тревоги взглядом.

— Может, мне позвонить Андрею Дмитриевичу? Я уверена, можно что-то придумать. Я же знаю, как тебе тяжело находиться рядом с Волковым.

Искушение было настолько сильным, что мне пришлось буквально заставить себя промолчать. Рядом с Даниилом мне было не просто тяжело. Мне было зло, обидно, неловко, жарко и… безумно странно. Ни один человек в мире не должен вызывать такую палитру чувств одновременно.

— Нет, — в конце концов выдавила я, расправив плечи. — Всё нормально. Не хочу поднимать бучу.

— Это не буча, Еся. У вас… непростая история. Я знаю, что он не всегда добр к тебе. Мягко говоря.

Я стиснула зубы.

— Мам, правда, всё в порядке.

Она вернулась к плите.

— Хорошо, но если он хоть слово скажет…

— Не скажет. — Мама и папа смотрели на меня с явным сомнением. Я чувствовала, что и Артём слишком уж внимательно прислушивается. Ещё полгода назад я бы скорее сожгла академию, чем осталась наедине с Даниилом Волковым. Наверное, он поступил бы так же. Я попыталась их успокоить: — Серьёзно, всё путём. Мы оба заняты делом, и, честно говоря, это даже забавно — смотреть, как он пытается заниматься физическим трудом. Это как наблюдать за мартышкой, которая впервые увидела отвертку.

Ясмина звонко расхохоталась. Я принялась переносить тарелки в столовую, чувствуя, как с души свалился огромный камень. По крайней мере, теперь они знают про отработку, и одной тайной стало меньше. К счастью, за ужином к этой теме больше не возвращались. И, о чудо, обошлось без лекций о чакрах, кармическом балансе или о том, как еда, выращенная в гармонии с землёй, помогает центрировать разум. Иногда вся эта эзотерическая «шелуха» ужасно раздражает. Родители дали нам такое образование, что мы теперь можем до хрипоты спорить с ними за столом о том, что наука вообще-то существует. Но сегодня разговор шел о предстоящем выступлении Руслана и о том, что Артёма в автосервисе повысили с «почётного мойщика унитазов» до подающего надежды ученика мастера.

Когда мы начали убирать со стола, мама невзначай бросила: — О, я утром со Снежаной разговаривала. Ей очень жаль, что она не смогла приехать, но просила передать, что у неё всё хорошо. И Яся, тебе привет — она сегодня ездила верхом на Каштане. Прислала фото.

Сестра в этот момент увлеченно выковыривала кусочки клубники из тарелки с фруктами, игнорируя дыню. Услышав это, она буквально просияла.

— Правда?! — Она подскочила с места, мгновенно забыв о том, что должна помогать с посудой, и бросилась к маминому телефону. Снежана сейчас в реабилитационном центре на юге, и уход за лошадьми — часть её терапии. Ясмина уже несколько месяцев изнывает от зависти, благо она понятия не имеет, по какой именно причине Снежана там оказалась. — Смотри, Еся! Правда, он красавец?

Она сунула мне телефон под нос. На экране была лошадь со светлой шкурой и роскошной гривой. Но мой взгляд скользнул мимо животного и замер на сестре. Снежана на фото улыбалась. Её зеленые глаза лучились светом, а в уголках собрались морщинки от яркого осеннего солнца. Волосы стали длиннее и будто ещё светлее, почти в тон лошадиной гриве. И вдруг на меня нахлынуло воспоминание: как она сидит на моей кровати, солнце из окна золотит её голову, а я бережно заплетаю ей косы. Помню, как её нос забавно морщился от смеха и как в комнате резко пахло лаком для ногтей, когда она заставляла меня выбирать между «Лавандовым счастьем» и «Женской местью».

Я вернула телефон маме.

— Она хорошо выглядит. Снежана, я имею в виду. — И, глядя на Ясмину, добавила: — Лошадь тоже ничего.

Мама улыбнулась, но в глубине её глаз промелькнула грусть. Кажется, она догадалась, о чём я сейчас думала. Но она не знала, что я часто задаюсь вопросом: а были ли те времена на самом деле такими уж хорошими?

— Она и по телефону звучит очень бодро. Такая… уравновешенная. Думаю, этот климат ей на пользу, — мама и папа каждую неделю созваниваются с ней по видеосвязи. — На следующей неделе у неё запланирован звонок с Еленой.

— С Еленой? — я замерла. Елена — биологическая мать Снежаны. Та самая, с вечными сомнительными кавалерами и следами от окурков на руках. — Ты уверена, что это хорошая идея?

Мама пожала плечами, перекладывая остатки фасоли в контейнер. — Ты же знаешь, я всегда поощряла ваше общение с биологическими родителями.

Я оглянулась, чтобы убедиться, что Ясмина ушла к папе и мальчишкам в гостиную.

— Да, я это знаю. А ещё я знаю, что это почти никогда не заканчивается ничем хорошим.

С Артёмом всё прошло неудачно, это факт. А была ещё история с двойняшками. Они долгое время встречались со своей матерью раз в месяц. Всё шло неплохо, пока однажды Руслан не пришёл на встречу в юбке, блестящих кроссовках и с кучей браслетов на руках. Его мамаша устроила настоящий скандал. Она орала на него, обзывала, высмеивала… Это было ужасно. Мальчик тогда долго не мог прийти в себя.

— Елена сейчас в завязке… — Она так говорит. — И она восстанавливается.

Я закатила глаза.

— Ну ещё бы.

Мама строго посмотрела на меня: — Есения.

— Мам, — не выдержала я. — Ты будто ничему не учишься. Есть причина, по которой эти люди отказались от своих детей. В лучшем случае они просто не хотят быть родителями. В худшем — у них вообще нет человеческого стержня. Почему ты не можешь это принять?

Она вытерла руки о полотенце и посмотрела на меня своими бездонными, добрыми глазами.

— Еся, я много читаю о том, как важна связь между биологической матерью и ребёнком. Вы девять месяцев были частью другого человека. Это роль, которую я бы хотела занять, но она принадлежит не мне. Я просто хочу, чтобы ты чувствовала себя свободной в изучении этой части себя.

Клянусь, если она сейчас затянет песню про «Мать-Землю» или начнёт размахивать над моей головой ароматическими палочками, я за себя не ручаюсь.

— Да неужели ты не понимаешь?! — мой голос сорвался на рык. — Снежана не способна принимать решения в своих интересах! Ты думаешь, она сможет сказать «нет» этой гадкой женщине? Тебе не приходило в голову, что именноона— главная причина того, что со Снежаной случилось в прошлом году?

Мама нахмурилась.

— Знаешь, я не люблю такие грубые выражения. Это низший уровень общения.

— Ах, это? — я горько усмехнулась. — Тебя задевает пара резких слов, а не то, что ты подставляешь свою эмоционально разбитую дочь под удар человека, который и виноват в её боли? Может, давай ещё тех парней из Заречья на звонок позовём? Чего мелочиться?

— Есения! — глаза мамы вспыхнули гневом. — Достаточно!

Я с грохотом опустила стопку тарелок на столешницу.

— Не знаю, зачем мы вообще об этом говорим. Ты всё равно меня никогда не слушаешь.

Я пулей вылетела из кухни и помчалась по лестнице на второй этаж. Пробежала мимо длинного коридора, увешанного нашими фотографиями — годы школьных снимков, семейных портретов, застывшая во времени хроника нашей жизни. И в этот момент всё это казалось фальшивкой.

Влетев в свою комнату, я с силой захлопнула дверь, провернула ключ в замке и… показала двери два средних пальца. Вот вам моё «самовыражение»!

Только спустя минуту я поняла, что Ясмина не шутила. Осознание этого ударило меня под дых, мгновенно охладив пыл. Она и впрямь захватила мою комнату. К фиолетовому покрывалу добавились пушистые подушки и добрая дюжина мягких игрушек. Среди них я заметила нечто странное — кажется, это был кот в форме тако. Мои книги были безжалостно задвинуты в угол, уступив место коллекционным фигуркам, а вся поверхность комода была завалена её заколками и ободками. Нет, я не злилась. Но это было… дико. Я сама выбрала жизнь в общежитии, и Яся честно предупреждала, что так и будет.

Но когда я присела на край постели — той самой, где когда-то заплетала косы Снежане, — я почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Словно из фундамента моей жизни вытащили маленький, но важный кирпичик.

Вспышка гнева в разговоре с мамой не была чем-то из ряда вон выходящим. В то время как другие дети охотно соглашались на встречи с биологическими родителями, я стояла насмерть. Идея впустить эту токсичность в свою жизнь казалась мне не просто неприятной — пугающей. Зачем открывать дверь тому, кто тебя фактически выбросил на помойку? Даниил в этом плане был прав. Для моей биологической матери я была мусором. Отработанным материалом. С какой стати я должна налаживать связь с кем-то, кто так обо мне думал? Разве в этом есть хоть капля здравого смысла?

Я перебралась в мягкое кресло у окна. Уличный фонарь светил так удачно, что этот угол был идеальным местом для ночного чтения. Раньше я часами просиживала здесь, пока не засыпала прямо на груде одеял. Мама тогда решила, что если уж я собралась спать с книгой в руках, то пусть это будет хотя бы удобное кресло. У нас в доме никогда не было строгого режима. Если Артём хотел лечь в три часа ночи в учебный день — ради бога. Если Руслан засыпал в машине по дороге из школы — его дело.

И тут снова — Даниил прав. Мы дикари.

Это был уже третий раз за вечер, когда я о нём вспомнила. А если честно — далеко не третий. Даниил Волков не выходил у меня из головы гораздо дольше, чем неделю или даже год. Поддавшись внезапному импульсу, я вскочила, подошла к шкафу и, потянувшись на цыпочках, достала обувную коробку с верхней полки. Ухватила её за край, едва не уронив. Вернувшись в кресло, я устроилась поудобнее, скрестив ноги, и сделала глубокий вдох, прежде чем открыть пыльную крышку.

Внутри лежали мои «сокровища». В основном всё, что связано с плаванием: разноцветные ленты, медали, грамоты. Были и странные вещицы — камешек, который я нашла после важного заплыва, салфетка из той забегаловки у бассейна, где делают лучшие молочные коктейли. Я рылась в коробке, пока не нашла то, за чем лезла. Иногда мне казалось, что я это выдумала, но нет… Вот она. Фотография. Доказательство.

Этот снимок был сделан в тот период, когда мама фанатично увлеклась фотографией. Иногда на неё находит, и она начинает документировать буквально каждый чих. Эти фазы обычно длятся недолго, так что в нашем детстве есть периоды с маниакально подробным фотоотчетом. Настоящие, напечатанные снимки сейчас редкость — цифровые проще удалить, притвориться, что их и не было. Но это фото в моих руках было пугающе осязаемым. И люди на нём тоже. Я и Даниил.

Тогда мы целый месяц тренировались на «длинной воде» — дорожки разворачивали поперёк, удваивая дистанцию. Такие заплывы медленнее, нуднее. Тут важно правильно распределить силы: если рванёшь на старте — выдохнешься к середине. Это было лето перед тем, как к нам попали двойняшки. До того, как Даниил узнал правду о нашей семье. Весь тренировочный лагерь мы подначивали друг друга, пытались превзойти соперника. Но в то же время мы… поддерживали друг друга. Подбадривали перед стартом, радовались хорошим секундам или удачному кувырку. Мы были товарищами по команде, а не врагами. Тогда я была просто Есей. А он был просто Даней — весёлым парнем с ослепительной улыбкой. Именно его я вижу на снимке. Есения и Даниил. Счастливые. На шеях — золотые медали, руки на плечах друг у друга.

Когда я думаю о той туманной ностальгии по детству, именно эти моменты кажутся мне золотыми. Тогда я была по-настоящему счастлива.

Я долго смотрела на фото, пытаясь совместить того улыбающегося мальчишку с нынешним Волковым. С парнем, который меня ненавидит. Изводит. Игнорирует. Как странно: тогда я была уверена, что знаю его как облупленного. А позже так легко впихнула его в роль монстра. А теперь… теперь он парень, который не может перестать меня целовать.

Если я думала, что его прошлые выходки были верхом психологического давления, я ошибалась. То, что происходит сейчас, бьёт все рекорды.

Самое невероятное, что больше всего меня бесит именно второй поцелуй. В том, как он начался, так нежно, почти сладко, было что-то, от чего мне хочется зажмуриться и забыть. В этом была какая-то пугающая искренность, будто мы — два обычных, равных человека. И — самое страшное — мне это нравилось. Я этого хотела. Но вся эта ситуация была пропитана ложью.

И в этом вся суть поцелуев с Даниилом Волковым. Каждый из них пробуждает во мне целую войну эмоций. Вина, желание, предательство, жажда.

Может, в этом и заключается его план? Сбить меня с толку?

Я откинулась на спинку кресла и уставилась в потолок, прикрыв глаза. Он мне не нравится. Я ему ни на грош не верю. Но его губы? Его руки? После того как я увидела, как он играет на виолончели, я не должна удивляться точности его касаний. И тому, почему я хочу большего. Интересно, каково это — когда его руки по-настоящему касаются моего тела? Будет ли это так же хорошо, как его губы на моих?

Нет. Я резко открыла глаза. Нет, я не собираюсь идти по этой дорожке и даже на секунду допускать подобные мысли. Он был пьян. Он — подонок, который пытается мной манипулировать. И верить в то, что между нами может быть что-то большее — это предательство не только моей семьи. Это предательство самой себя.

Я захлопнула крышку коробки, встала и убрала её обратно в шкаф. Туда же я отправила и свои противоречивые чувства к Даниилу — в тёмный угол, в прошлое, где им самое место.