Глава 11
Из райцентра Катя возвратилась обеденным рейсом.
Автобус грохотал насквозь проржавевшими внутренностями и никуда не спешил. Пассажиры беспокойно дремали, утомленные знойной духотой жаркого полдня.
Катя забилась на заднее сиденье. Ей хотелось одного — умереть. Она прикрыла сухие, без слез, глаза. События дня всплывали со дна памяти с фотографической отчетливостью.
Сначала ничто не предвещало катастрофы. Наоборот, дела складывались неплохо. Документы из МФЦ Катя забрала без проблем, на прием она пришла первой. В пустынном, с прохладным кондиционированным воздухом холле немного отдышалась от липкой духоты автобуса.
На этом приятные события дня закончились.
В РОНО, куда Катя зашла поинтересоваться очередью в детсад, «порадовали» новостью.
— Руководство планирует открыть смешанную детсадовскую группу на базе школы в селе Порецкое, — объяснила Кате ведущая прием молодая женщина с внимательным взглядом серых глаз. — Группу будут посещать дети с трех лет из самого Порецкого и близлежащих сел. Но, — молодая женщина замялась, — группа начнет работать с 1 октября. Сами понимаете — ремонт, мебель нужно завести, инвентарь…
Катя разочарованно вздохнула:
— Жаль! Я на работу устраиваюсь. Может, в другой детсад пока…
— Не нужно, — ответила молодая женщина. — Не травмируйте ребенка. Потерпите как-нибудь три месяца. В крайнем случае няню наймите. В селах есть крепкие пожилые женщины.
— Хорошо, попробуем подождать, — согласилась Катя и попрощалась.
Оставалось последнее, самое важное дело.
* * *
Дверь в ветуправление напоминала широко распахнутый рот пескаря, отброшенного незадачливым рыбаком подальше от воды на раскаленный песок. Два белых кирпича гордо несли свою службу, намертво припечатывая открытую дверь к наружной стене. Катя с трудом вскарабкалась по выщербленным ступеням высокого крыльца.
Ноги, хоть и в удобных балетках, гудели высоковольтными проводами от усталости. Путь от центра Дубского до ветуправления неблизкий, да еще пешком по жаре. Катя тщательно промокнула носовым платком вспотевшее лицо и вошла в здание. По сумрачному коридору гулял сквозняк. Она поежилась.
Специалист по кадрам, ухоженная полная женщина средних лет, что-то быстро заносила в компьютер с разложенных веером документов.
— Присаживайтесь, — оторвала она голову от бумаг после приветствия. На ее лице отразилось смятение.
Катя с облегчением села на предложенный стул. Ноги немилосердно ломили.
— Я была у вас, помните? Меня пообещали взять дезинфектором. Я приехала узнать, когда мне точно выходить на работу и написать заявление, — выдохнувшись, она замолчала.
Специалист по кадрам сдвинула бумаги на край стола, сложила руки в замок и сказала:
— Понимаете, на декретную ставку дезинфектора уже оформили человека.
— Не может быть… — вмиг ставшими непослушными губами прошелестела Катя. — Начальник управления мне обещал! Прийти велел, к вам посылал.
— Я не принимаю решение о принятии людей на работу, а только оформляю документы, — отвела в сторону глаза специалист по кадрам.
Катя поднялась.
— Начальник управления в кабинете?
— Должен быть у себя, — сочувственно прошептала кадровичка.
Дверь в кабинет начальника была приоткрыта. Он сидел за столом, обмахиваясь газетой, и уныло ругался с кем-то по телефону. Катя кивнула и без приглашения встала возле стола. «Только не плакать… Не плакать и не кричать… Не плакать…» — слова неотрывно крутились в ее сознании заведенной каруселью. Она до боли вонзила ногти в ладони.
Наконец-то хозяин кабинета завершил разговор.
— Жарко, — философски изрек он, отложив в сторону газету, и забулькал водой в стакан из графина. Взглянул в пылающие обидой Катины глаза на кажущемся спокойным бледном до синевы лице с плотно сжатыми губами.
— Не мог я поступить по-другому, Катерина! — начальник ветуправления с силой растер ладонями лицо и шумно вздохнул. — Два дня назад ворвался ко мне наш начальник дезинфекционного отряда. Авторитет, каких поискать! Тридцать лет у нас работает, — хозяин кабинета уважительно поднял вверх указательный палец. — Ну и устроил мне тут… разборки. Как прознал, что я тебе место обещал? И кадровичка у меня не из болтливых! Не знаешь, откуда он мог узнать? — с недоумением взглянул он на Катю.
Она отрицательно помотала головой.
— Кричал, как могли без его ведома, не посоветовавшись… И про тебя плохо говорил — мол, что-то с тобой не так, — начальник ветуправления насупился и замолчал.
В кабинете повисла гнетущая тишина, изредка нарушаемая гудением неведомо как залетевшего между оконных рам шмеля.
«Не плакать… Не кричать…» — крутилось в Катином сознании.
— До свидания, — она кивнула и размеренным шагом пошла к двери.
— Катерина, ты уж извини. Нехорошо получилось, — растерянный голос начальника ветуправления виновато толкал ее в спину.
* * *
«Эй, девушка с заднего сиденья! Просыпайтесь, Порецкое. Ночью надо спать!» — залихватски гаркнул пожилой водитель и рассмеялся.
Раскрасневшаяся от дремы Катя поспешно спрыгнула с подножки опустевшего автобуса. В воздухе расплывался вязкий жар, солнце жгло немилосердно. «Зайду к Оксанке в магазин, не с пустыми же руками домой идти», — свернула она за остановку. На прилавке влажно отдавала рубиновым цветом ранняя привозная черешня.
Катя попросила взвесить полкило. Поразмыслив, добавила буханку любимого серого хлеба и два лимона. «Хлеба с молоком поем, а потом нам с Сонечкой лимонный морс сделаю. Есть совсем не хочется», — усмехнулась она невесело.
Она тяжелой походкой побрела по пыльной обочине.
С осторожностью проскользнула мимо избы бабы Любы. «Домой сразу пойду, — решила Катя. — Не могу пока ни с кем видеться. Вот приду в себя, тогда и схожу за Сонечкой».
Сбросив балетки у порога, нырнула в прохладу дома. Сняла пропотевший, мятый костюм и долго плескалась под умывальником. Переоделась в легкое домашнее платье и облегченно вздохнула.
Руки механически, по инерции разложили продукты. Катя намыла тарелку черешни, порезала свежего хлеба, налила молока. Села за стол. И вдруг осознала, что не в силах проглотить ни крошки. Зато от жажды скрипело в горле. Залпом выпила стакан холодного молока, ладонью отерла молочные усы и замерла. «Надо бы морс сделать, воду на плитку в кастрюле поставить», — равнодушно проскользнуло в сознании.
Но Катя не пошевелилась. Чувство гнетущей несправедливости не отпускало. От пережитого шока начало трясти.
«У меня же коньяк есть! Мужичок „с ноготок“ преподнес на Троицу», — встрепенулась Катя. Она нерешительно подошла к платяному шкафу.
На красно-коричневом фоне подарочной коробки вилась армянская позолоченная вязь. В красивом кувшинчике маслянисто переливалась янтарная жидкость.
«Надеюсь, не самое плохое качество», — усмехнулась Катя и резким движением свинтила пробку. Пошарила рукой в глубине шкафа и достала коробку конфет. Нежно провела пальцем по глади целлофана: «Конфеты точно вкусные, с орешком внутри! И шоколад настоящий, не везется кулинарным жиром во рту, — она прикусила задрожавшие губы. — На новоселье хотела открыть. Да после такого позора не до новоселья!»
Катя достала из закромов посудного шкафа изящную маленькую кофейную чашку. По донышку с наружной стороны стояло синего цвета витиеватое клеймо в форме венка. «Чувствуется, что очень старинная. Наверное, здешние помещики в таких чашечках кофе смаковали, а я коньяк собираюсь пить. Но не из бокала же мне это делать!» — ее губы опять задрожали. Она налила в чашечку почти до краев, осторожно взялась за хрупкую ручку и одним глотком, крепко зажмурившись, опрокинула содержимое в рот. Резко обожгло горло. Катя сморгнула выступившие слезы.
Вскоре нервное напряжение ослабло, прошла дрожь. Она со вкусом сжевала две конфеты подряд.
«Ничего страшного, успокоюсь немного», — налила она себе еще чашечку. В голове приятно зашумело. Как будто кто убрал тяжелую плиту с груди — стало легче дышать. Посидела, подумала и налила еще. Потянулась к черешне. Рот обдало сладким терпким соком только что созревших плодов. «Сонечке понравится», — с умилением подумала Катя.
Вдруг из ее глаз ливнем хлынули слезы. Горькие, отчаянные слезы разбитых надежд.
«Господи, кому я сделала плохо? За что меня так?! Разве можно сказать про человека что-то, — и нет человека! Нет, неправильно, — путалась в пьяных рассуждениях Катя. — Человек вроде есть, а внутри вся душа сожжена. Пусто…»
Тонкая рука вновь потянулась к бутылке.
* * *
Пьяная Катя сидела в кухне, икала и разговаривала. На столе красовалась бутылка с янтарной жидкостью, початая коробка шоколадных конфет и тарелка с остатками черешни вперемешку с косточками. Стол усыпали хлебные крошки.
— Ответьте, что со мной не так, а? — вопрошала у натюрморта Катя, размазывая по щекам бегущие слезы. — Отчим терпеть не мог, Тиму не разрешили на мне жениться, на работу не приняли!
Она уронила голову на стол и глухо застонала. Вдруг неожиданно резко приподнялась над столом.
— Что вы молчите?! — с надрывом прокричала цветам на натюрморте Катя. — Толку от вас… — перешла она на шепот и безнадежно взмахнула рукой. — С кем еще мне поговорить? Одна, совсем одна. Никому я не нужна! Вот Сонечке только…
Она в очередной раз икнула и взяла со стола бутылку.
— Поставь, где взяла! — вдруг раздался разъяренный голос бабы Любы.
Катя вздрогнула от неожиданности и повернулась к двери.
— Что же это такое, а?! — охнула старая женщина и тяжело подошла к столу. Брезгливо повела носом.
— Баба Люб, ты пришла? А меня на работу не взяли… Кукиш мне, а не работа, — плаксиво забормотала Катя и опять громко икнула. — Обманули! Другого взяли, своего.
Ее большие темно-синие глаза, как глаза больного ребенка, шарили по старушечьему лицу в поисках поддержки.
Баба Люба презрительно поджала губы.
— И правильно сделали, что своего взяли! Свой-то надежнее! Ишь, не взяли тебя, обиделась! Нежная какая! И с бутылкой быстрей обниматься. Тьфу! — выплевывала она гневные слова.
Старая женщина замолчала, глубоко и часто дыша. Немного успокоившись, зло пояснила Кате:
— Путная баба от обиды на неудачу избу намыла бы до блеска, перестирала все до последней тряпки и в огороде ни травинки сорной не оставила!
Бабы Любины глаза недобро заскользили по столу.
— А если этим, — пояснила она, кивнув подбородком на коньяк, — успокаиваться будешь — сгинешь! Правильно, знать, тебя отчим в ежовых рукавицах держал! Неглупый мужчина.
Катя внезапно поднялась и устремилась за занавеску к умывальнику. Ее вывернуло наизнанку — коньяк запросился наружу.
* * *
Катя очнулась оттого, что затекла правая рука. «Как будто не моя», — вяло подумала она и попробовала пошевелить пальцами. Получалось плохо.
Лежать было неудобно. Казалось, лежишь на каменной плите. Все тело ломило.
Она со стоном открыла глаза и огляделась.
В окна заглядывал белесый рассвет раннего июльского утра. Катя лежала на домотканом половике, сложенном в несколько слоев, заботливо покрытым чистой простыней. Под головой — старая плоская подушка в ветхой линялой наволочке. В ногах скомкалось старое пикейное покрывало. Сбоку, у изголовья, стоял таз и валялось сырое полотенце.
Катя повернула голову и обомлела. На не разобранной кровати, полусидя, облокотившись на высоко приподнятую подушку, спал Дима. Она судорожно провела рукой по своему телу — слава Богу, в халате!
* * *
«Да я же вчера напилась! — ужаснулась Катя. От стыда сделалось жарко. — Почему я лежу на полу? А где Сонечка?» Ее голову внезапно сжало обручем боли, в глазах ртутными шариками рассыпались блестящие точки. Она закусила губы, чтоб не застонать. Сомкнула веки и затихла.
Пробудившееся сознание выталкивало из темных глубин памяти картины вчерашнего вечера: открытую бутылку коньяка на столе, сердитое бабы Любино лицо, ее старческие руки, укладывающие Катю на пол; сосредоточенного угрюмого Диму, ловко склоняющего над тазом ее голову; бесчисленное количество кружек с теплой розовой дрянью, тут же устремляющейся из ее желудка обратно; холод мокрого полотенца на лбу, короткий жалящий укус инъекции в предплечье.
Катю снова замутило. «Ну, нет! — покосилась она на таз. — До кухни на коленках доползу, а там и до входной двери недалеко».
Она, стараясь не шуметь, добралась до ведра с водой. Встала, опираясь на стену, зачерпнула целый ковш воды и длинными глотками осушила его. Вода оказалась теплой и невкусной, но придала сил.
Катя осторожно вышла на крыльцо и подставила лицо теплым лучам, обещавшего стать жарким летнего солнца. Но пока воздух пленял прохладной свежестью и прозрачностью. «Как мне только в голову пришло такое — коньяком неприятности заливать! — изводила она себя раскаянием. — Права баба Люба, сто раз права! Во всем права — и про отчима тоже».
Катя растерла лицо ладонями и резко шагнула босиком в холодную росистость изумрудной травы. Кровь по сосудам побежала быстрее, стало легче дышать, но чувство вины не отступало. «Ну что, решила проблемы? — с издевкой спросила она себя. Руки ее непроизвольно сжались в кулаки. – «Нет, только новых нажила! Чуть не погибла. Если бы не баба Люба с Димкой, и не выжила бы».
Катя вернулась на крыльцо, надвинула на ноги калоши и направилась в огород.
У входа стояла невысокая металлическая бочка, выкрашенная зеленой масляной краской, до краев наполненная водой. Немного поодаль врос в землю старинный чугунный банный чан.
Баба Люба рассказывала, что соседка Клавдия всегда наливала в него воду для полива. «Чан широкий и пониже — вода лучше, чем в бочке прогревается, да и наливать-черпать удобней! Но без бочки не обойдешься, маловато в чане воды для полива будет».
Катя решила умыться. С ожесточением кинула из бочки в свое бледное, липкое лицо несколько пригоршней прохладной, успевшей остыть за ночь, чуть отдающей железом воды.
Ей вдруг до зубовного скрежета, до дрожи, захотелось искупаться. Но где? Баня у бабы Любы стояла нетопленая, небольшой пруд находился на другом конце села, за Верхним порядком.
«Залезу, пожалуй, в бочку! — решила, но сразу отказалась от своей затеи Катя. — Нет, не хватит сил у меня ни залезть, ни вылезти! Высоко, да и края у бочки неудобные, не перелезешь».
Взгляд уперся в покрытый ржавчиной чан, наполненный ею позавчера. Катю вдруг осенило: «Залезу я в него и побултыхаюсь! Сидя, по грудь будет. Самое то! И залезать удобно».
Через несколько минут Катя с осторожностью забралась в чан. От прохладной воды перехватило дыхание, плечи и руки покрылись мурашками. «Ничего, сейчас привыкну!» — успокоила она себя. Немного погодя, стоя на коленях и покрепче зажмурившись, окуналась в воду с головой, приговаривая: «Надо меньше пить!».
«Познавательный все-таки фильм„С легким паром“. В смысле, как с похмельем бороться! Только у героя фильма — бег по морозу вокруг елки, а у меня — бултыхание в огородном чане», — горько философствовала она, отфыркиваясь.
— Ты что удумала?! — внезапно раздался озадаченный голос бабы Любы. Она стояла на тропке с растрепанными со сна седыми волосами и подозрительно смотрела на Катю.
— Искупаться захотела, баба Люб! Прости меня, если я тебя напугала, — скороговоркой выпалила Катя. — Я похмелье из себя выгоняю! Помнишь, в кино…
— А ну, вылазь! — взбешено приказала старая женщина. — Кто это спозаранку в холодной воде плещется, или до смерти простудиться захотелось?! Сейчас крапивой отхожу! Она сейчас, зараза, жгучая. Я покажу тебе кино, дурная башка! Баба Люба наскоро повязала сдернутый с плеч платок и ринулась к забору у сарая, где затаилась забытым островком поросль крапивы.
Катя осторожно поднялась и, держась за края чана, медленно вылезла. С волос ручьями стекала вода, мокрый халат неприятно холодил тело. Но главное — она с ужасом осознала, что скрыться от старой женщины не успевает.