ГЛАВА 15

Коварна девичья судьба и привередлива. Сегодня ты ходишь в любимицах императора, а завтра за его невестами ночные горшки убираешь. Как говорится, были вы богинями, стали рабынями.

   После того, как Медок привез меня во дворец, я оказалась в трудном положении. Разумеется, девы тут же скопились возле меня, заохали и заахали, однако им это быстро надоело, и они разошлись. Разве что Брунгильда перекусить принесла. Идти мне было некуда – не в город же пешком возвращаться? Во дворце я теперь была никто и звать никак. Так и жалась у ворот сиротинушкой, покуда не стемнело и не прибыли императоры – в поту, пыли и зареве факелов.

   Медок встречал их, лопая абрикосы и косясь на меня с глумливой ухмылкой. Воруйка бросил на меня злобный взгляд, спешился, накинулся на Кина и давай с ним собачиться.

   - О чем это они? – спросила я у Замочка, который стоял ко мне ближе всех.

   Он принялся монотонно переводить:

   - Я тебе сказал, увези ее, а не привези, а я откуда знал, что ты имел в виду, ну и что с ней теперь делать, на улицу выгонять, а мне куда ее было девать-то, по дороге выкинуть, ну а во дворец зачем привез, бранное слово, сам бранное слово.

   Тем временем прочие императоры меня заметили. Хоно-Огонек похлопал по плечу и сказал: «Добро пожаловать домой, ха-ха», Веточка приветливо улыбнулся, Снежок ожег меня таким взглядом, будто я была виновата во всех бедах Крайсветной империи, Ворон как-то непонятно глянул, но даже не кивнул.

   Из дворца прибежал придворный, и нас с Медком и Воруйкой повели в приемный зал, где дожидался Со Фу. Сначала зашли Тайо и Кин, Со Фу там с ними переговорил чего-то, затем они вышли, и на ковер отправилась я.

   - Императрица – мать народа, – без предисловий сообщил мне советник. - И должна служить подданным примером во всем. Ее облик, ум и поведение обязаны быть безупречными. Чего никак нельзя сказать о тебе, дитя.

   Я потупилась.

   - Я готов закрыть глаза на способы, которыми ты пыталась завоевать расположение их величеств, – сказал Со Фу, явно припоминая мне обнимашки с Вороном и появление в обществе Замочка с корсетом нараспашку. – Состязание за сердце императора проходит не только во время испытаний, это нескончаемая и жестокая битва, и, разумеется, каждая невеста выбирает свои пути получить желаемое. Однако то, что мы наблюдали накануне, совершенно неприемлемо и не может быть прощено, даже при условии заступничества императора. Есть правила и законы, которым должны подчиняться все, и даже Божественный, иначе не только двор, но и вся страна погрузятся в хаос. Таким образом, ты не можешь вернуться на место, с которого однажды была изгнана.

   - Я и не…

   - Однако, - продолжал Со Фу, – твое возвращение сюда в результате стечения обстоятельств мы готовы рассмотреть как волю Небес и, следуя ей, предоставить тебе возможность остаться. Разумеется, твой проступок невозможно простить, равно как невозможно вернуть тебе твое место. Твоя ваза уже опустошена, и в свитках отмечено, что ты выбыла из списка претенденток.

   Я попыталась что-то вякнуть, но Со Фу поднял руку.

   - Ты не можешь продолжить участвовать в испытаниях, как ни в чем не бывало. Но, если пожелаешь, можешь попытаться искупить свою вину упорным трудом и смирением. И если покажешь, что способна хотя бы несколько дней сохранять скромность и благоразумие, если сможешь доказать, что твое вчерашнее поведение было случайностью, а не основой твоего характера, вероятно – только вероятно! – через некоторое время мы сможем подумать о том, чтобы позволить тебе вернуться в ряды невест.

   Со Фу сказал, что я могу остаться во дворце как прислуга. Мне будет позволено принимать участие в испытаниях, но и только. Я не могу садиться с императорами за стол, свободно беседовать и проводить с ними время, как остальные невесты. Я служанка и обязана вести себя соответствующе. Если совершу проступок, буду наказана согласно правилам Золотого дворца.

   - Разумеется, дитя, ты можешь отказаться, – сказал Со Фу. – В таком случае ночь ты проведешь в помещениях для слуг, а завтра же тебя проводят.

   Ха! После того, как вы, почтенный Со Фу, так любезно подсказали мне тех двоих, из которых один – совершенно точно Камичиро, неужели вы думали, что я уеду.

***

Так я стала прислугой в Золотом дворце. Чтоб жизнь медом не казалась, а смирение было уж таким смиренным, что дальше некуда, определили меня во дворец невест. Выдали одежки, как у прочих служанок (длинную юбку и рубаху на запах), велели гладко зачесать наверх волосы, и теперь я день деньской носилась по поручениям девок, которые не отказывали себе в радости надо мной покуражиться. Десять раз подряд вверх-вниз с ведрами, а наполни-ка снова, а то вода остыла уже, а тут подчисти, а тут пролилось, подмети, подай-принеси, а ну скорей, ленивая корова – словом, все удовольствия служанкиной жизни. Многие не скупились на тычки и затрещины, а я на это не то что голос - глаз не могла поднять. Посмею возразить хоть движением, хоть взглядом, подам повод хоть для одной жалобы – тут же палками по пяткам, а то и вовсе погонят взашей. Так что невесты глумились надо мною вволю, а я лишь повторяла, неустанно сгибаясь в поклонах: «Да, госпожа», «Как прикажете, госпожа», «Мне нет прощения, госпожа» и все такое прочее.

   Понятно, почему меня оставили на таких условиях. И раньше-то был вопрос, сколько я продержусь, а теперь супротив других невест у меня вообще, считай, ничего и не осталось. Пока они наряжались в пух и прах и очаровывали императоров, я маячила поодаль серой мышью, которой ни щеки нарумянить, ни бусики нацепить, ни словечком перемолвиться с их величествами. А испытания… что испытания. С самого начала было понятно, что невесту выберут не по ним. А по тому, кто Камичиро понравится. А если тебе улыбнуться императору нельзя, красивое платье надеть нельзя, и ты чернавкой потеешь, пока прочие ему глазки строят, понравишься тут. Цацку-то он мне подарил, когда я была дамозелька вся из себя раскрасивая. А на служанку убогую станет он смотреть, как же.

   В свои покои я, конечно, не вернулась и жила теперь в помещениях для служанок, где ночевали по пятнадцать человек в одной спальне. Пользуясь случаем, я пыталась разузнать у своих теперешних товарок что-нибудь полезное императоре, но не особенно в этом преуспела. Они не забыли, что ещё вчера я ходила в шелках и ими распоряжалась, и никакой любви ко мне не питали. Напротив, не то из вредности, не то из зависти, всячески старались осложнить мне жизнь. То пропадет гребень или заколки, то сменную одежу, только что выстиранную, испачкают сажей, то найду свою постель мокрой или в песке, то в обувь черепков насыплют. К тому же им под страхом смерти было запрещено говорить о Камичиро, а рисковать своей шеей ради опальной чужестранки никому не казалось соблазнительным.

   Я кротко сносила все унижения и таким образом если и не смогла завоевать расположение, то, по крайней мере, меня стали терпеть. Мало-помалу меня оставили в покое, и некоторые (пусть нехотя и через губу) стали даже со мной разговаривать. Чужедольний знали плохо и далеко не все, но кое с кем все же складывалось некое подобие беседы. Так, осторожно и по случаю вытягивая словечко то из одной служанки, то из другой, я кое-что выяснила о девяти пропавших невестах.

   Мы у Камичиро были не первые. С тех пор, как император вошел в возраст, в Золотом дворце перебывало немало невест. Кто из Чиньяня, кто из других ближних стран, две прибыли из Чужедолья. Их видели при дворе и в обществе императора, они гуляли и разговаривали с Камичиро, садились с ним за стол – и ни одна не покинула Небесного города.

   И ни одна здесь не осталась. Все девять пропали, как корова языком слизнула.

   - Что Камичиро сделал с ними? – спросила я. - Что говорят?

   Служанка, с которой я беседовала, лишь плечом дернула.

   - А кто тебе сказал, что император что-то сделал? - вызывающе сказала она. – Почему ты винишь Божественного? Может, мне доложить о тебе Со Фу?

   - А если и сделал, что с того, – в другом разговоре сказала другая невольница. – Значит, они это заслужили.

   - Все девять? – не удержалась я.

   Та в ответ тоже пригрозила наябедничать Со Фу, и я заткнулась.

***

Как-то раз я спросила у Барбары: что, если у дамозели нет красивых платьев, чтобы очаровывать рыцарей?

   - Быть того не может, – не задумываясь, ответила она. – Настоящая дамозель без красивого платья не останется.

   - Нет, ну а все-таки, – пристала я.

   - Тогда она не дамозель.

   - Дамозель! Ее похитил дракон и отнял красивое платье, а взамен дерюгу дал. В чем же дамозели рыцаря ожидать? Как его очаровывать, когда он появится?

   Размышления заняли у Барбары два полных дня, после чего она обвинила меня в том, что у нее морщины на лбу появились от умственной натуги. Но ответ выдала.

   - Дамозель – всегда дамозель, в любом наряде, – решительно заявила она. — Не платье делает тебя дамозелью, а умение очаровать мужчину. Разумеется, – добавила Барбара, - когда вместо платья рубище, очарования должно быть ну ооооочень много.

   И вот теперь мне требовалось как раз столько и еще чуть-чуть. Я-то, дура, думала как: пусть целыми днями я хожу в служанкиных одежках, но на испытания мне позволят принарядиться. Я даже уломала распорядителя (другого, не Мо Му, тот куда-то делся) послать в город за моими вещичками, оставшимися на подворье. Пусть помочь мне теперь было некому, но я все равно исхитрилась и корсет затянуть, и кудельки завить, и морду раскрасить, и вся такая распрекрасная явилась в Двадцать Четыре сосны.

   Так что вы думаете? Меня едва заново из дворца не погнали. Придворная щебетунья, одна из тех, что приглядывают за порядком, подскочила и как даст мне оплеуху! А ну, говорит, пошла переодеваться. А не хочешь – вон отсюда. И перед тем сходи скажи, чтоб тебя высекли. За непотребное поведение. Невозможно, видите ли, служанке наряжаться, краситься и кудельки завивать. А нужно ходить очи долу и повторять: «Да», «Как прикажете» и прочее в этом роде, да и то только когда спросят.

   Вот так, девочки. И в этих условиях мне надо было очаровать императора и еще заработать как можно больше пеньков.

   Так что императоры с девками расселись смотреть представление, а мне оставалось лицезреть его издали, с неудобного места, стоя среди слуг.

   Как и в прошлый раз, подудели дудки, побарабанили барабаны, и на площадку вышел мужик в золотом кафтане и ярко раскрашенной маске, изображавшей пучеглазую, зубастую рожу.

   - Слава Крайсветной империи, - провозгласил мужик. – И ее великому правителю, сыну Луны и Солнца! Каков же он, божественный император Чиньяня?

   У нас, что ли, спрашивает? Я повертела головой. Но вроде нет, сами справляются.

   Мужик отошел в сторонку и дальше рассказывал, что делают другие мужики, которые выходили, выступали и уходили снова.

   Первым появился мужик в красном. На него напала целая толпа человек в черном, в масках и с палками. Тот, что в красном, красиво прыгал, крутился прямо в воздухе, ногами махал и легко черных заборол. Пары мгновений не прошло, а они уже лежат недвижимые. Довольный собою, красный умчался.

   - Император должен быть воином, чтобы защитить свою землю, - сообщил нам золотой.

   Дальше вышел человек в рыжем. Перед ним стояло несколько сундуков с золотом и драгоценностями. Он их рассматривал и что-то заносил в свиток.

   - Дабы страна процветала, император должен быть сведущ в счете и делах торговли.

   Дальше вышел мужик в желтом, полил деревце и постоял попой кверху – сорняки, значит, полол.

   - Плодородная страна – благополучная страна. Плодородие императора – знак его силы.

   Мужик в зеленом кафтане вышел в обществе другого мужика, изображавшего женщину, и еще нескольких, которые, судя по всему, олицетворяли детей.

   - Император печется о своей семье, как о народе, и о народе, как о семье, заботливо взращивая их, точно растения.

   Появился мужик в голубом. К нему подошли несколько людей в черном, которые с хитрым видом предлагали ему золото, самоцветы, всякие вкусности, но голубой всякий раз с гордым видом отказывался.

   - Проницательность и умение противостоять искушениям – одно из главных качеств императора, – доложил золотой.

   Затем появился мужик в синем. Он что-то писал, возводя очи к небу, и вообще изображал напряженную умственную работу.

   - Император мудр и постоянно развивает свой ум чтением работ великих мыслителей прошлого, – так объяснил нам сию картину золотой.

   И в завершение показали суд. Перед мужиком в пурпуре, сидевшем на троне, два человека яростно спорили. У одного был разбойничий вид, другой изображал красивую бабу, которая строила глазки императору. Император простер длань, остановив пререкания, и вынес приговор. Разбойник возликовал, а баба обиделась.

   - Император беспристрастен и не позволяет чувствам влиять на его решения. Все, что он делает, он совершает во благо страны, даже его решения кто-то сочтет безжалостными.

   Затем вышли все мужики и встали в ряд, а золотой объявил:

   - Соединение всех добродетелей – император! Любой человек может содержать в себе одно или несколько превосходных качеств. Но император – слияние всех совершенств. Да славится имя Божественного!

   Лицедеи поклонились.

   Что-то мне все это напоминало. Но что?..

   Со Фу объявил, что настало время испытания. На этот раз мы должны были состязаться в танцах.

   Первой выступала Ферфетта, которая плясала, нарядившись в летящие алые одежды и установив вокруг себя факелы. Она кружилась, летела, плыла и скользила, то пригибаясь к земле, то взмывая над площадкой, длинные рукава и широкие полы платья развевались, пламя факелов танцевало, вторя ее движениям. Императоры следили за ней, не отводя глаз, и выдохнули лишь когда Ферфетка преклонила колено в поклоне. Я приуныла – куда мне до нее? – но, хлопая в ладоши, вынуждена была признать, что это и впрямь было очень красиво.

   Девки выходили одна за другой. Кто танцевал бодрые пляски, кто плавно кружил, кто отбивал звонкую задорную дробь. Брунгильда под бой огромных барабанов изобразила танец-битву, и мне он тоже понравился – пожалуй, не меньше, чем Ферфеткин. У зрителей загорелись глаза – каждому хотелось ринуться в бой и разить врага мечом или топором, как это делала в пляске Брунгильда. Такую боевую подругу, подумалось мне, и впрямь мог бы пожелать себе сам император. Не в первый раз пришла мысль, что все не так очевидно, как кажется. Среди всех нас на Брунгильду в последнюю очередь можно было подумать, что она победит – но многие уже уехали, а она оставалась. Почему бы ей и не выиграть?..

   Зухрашка – вот кому я сулила скорое отбытие. Замотанная по глаза в свои тряпки, она недолго потопталась на площадке с чем-то несуразным и даже поклониться как следует не смогла.

   Последней (кроме нее, оставалась лишь я) вышла О Цзынь. Как всегда, она была в широких штанах и коротких сапожках, поверх штанов – подпоясанное широким поясом платье с переливчатым блеском. Волосы гладко зачесаны кверху, в ушах – длинные серебряные сережки, черные раскосые глаза сверкают холодным огнем.

   Несколько слуг с трудом втащили на площадку пышный куст в большом горшке. Заиграли дудки, забили барабаны. О Цзынь стала танцевать, и – вот где пришлось рот раскрыть от изумления – всем стало ясно, кто в этом испытании победит.

   Она двигалась так скоро, что невозможно было уследить за нею, будто летал по площадке серебряный вихрь. Только что здесь – и вот уже там, быстрее мысли и ветра. Взмывая над землей, О Цзынь, крутясь веретеном, повисала в воздухе – и метала ножики: вжух, вжух! Как она их держала на себе, где столько спрятала? Кинжалы летели один за другим, а листья и ветки знай себе опадали с куста.

   Танец закончился, и все увидели, что куст приобрел форму чиньяньской крякозябры, обозначающей имя императора.

   Все молчали, глубоко потрясенные. Со Фу поднялся было, но принцесса обратилась к нему.

   - Еще не все, - сказала она и снисходительно улыбнулась: мол, вы думаете, что-то видели? Это так, для затравки. - Я только хотела показать немного того, что у нас умеет каждый ребенок. По обычаю, в танцах с кинжалами должен участвовать ещё один человек.

   Прежде чем кто-то успел ей ответить, она крутнулась вокруг себя и остановила взгляд где-то за головами императоров.

   - Кто-нибудь из служанок? – предположила О Цзынь. И молниеносно выбросила вперед руку, указывая на меня. – Может, ты?

   Внутри все похолодело. Я бросила взгляд на пол вокруг куста, усеянный кинжалами, словно серебряными опилками, и сделала шаг вперед. Я не забыла, как она кинулась за мной тогда в саду, обнаружив, что я подслушиваю за ней и Замочком. А тот случай, когда мы вместе вышли из укромного уголка, причем я – в неподобающем виде?..

   Я беспомощно оглянулась вокруг и сделала ещё шаг, облизнув пересохшие губы. Ноги едва меня слушались, но я служанка, как могу не подчиниться? Меня выгонят, и О Цзынь это хорошо понимала. С другой стороны… не убьет же меня она у всех на глазах.

   Убьет, с безнадежной ясностью поняла я, на миг встретив удовлетворенный и хитрый взгляд узких глаз. Убьет, и ей за это ничего не будет. Она принцесса Страны Священного Лотоса, а я никто. Самое большее, повинится, что ошиблась, промахнулась мол, но едва ли это понадобится. Император не захочет ссориться с нею из-за прислуги. Для них это все равно что убить комара. Пришлепнут – и забудут, сделают вид, что ничего и не было.

   Может, лучше пусть выгонят? Леший с ним, с шлемом, самой бы ноги унести. Было б из-за чего жизнь ставить на кон.

   Я раскрыла рот, чтобы отказаться. Пусть накажут, побьют, только б живой уйти.

   - Нет!

   Все обернулись на голос. Замочек поднялся и уже шел к площадке и О Цзынь.

   - Такое мастерство не стоит тратить на служанку, – сказал он. – Принцесса, позвольте мне.

   О Цзынь поджала губы, но не посмела возразить. Вместо куста на площадке уже поставили деревянную стенку, у которой и встал Кумо. Забили барабаны, и О Цзынь вновь начала свои пляски. Когда она закончила и Кумо шагнул вперед, стало видно, что кинжалы воткнулись в дерево вплотную друг к другу так, что образуют точные очертания его тела.

   Принцессе хлопали в ладоши стоя. Это и впрямь было невероятное мастерство.

   - Ну а теперь, – поднимаясь, сказал Со Фу, – ужин!

   Все зашевелились, зашумели, поднимаясь, кое-кто двинулся к столам.

   - Стойте! – я выскочила вперед. – А как же я? Я еще ничего не показывала!

   Девки зашушукались, поглядывая на меня с пренебрежением. О Цзынь вздернула голову и сузила глаза, всем своим видом давая понять, что я могу показывать что угодно – уж ее-то никто не переплюнет (что было правдой). Ферфетка, которая, в общем, тоже могла рассчитывать на победу, бесподобно прекрасная с длинными золотыми косами и в алых шелках, легонько фыркнула, одновременно умудрившись изобразить приветливую и сочувственную улыбку.

   - Ах! – прижал руку к сердцу Со Фу. – И в самом деле! Малинка, исключенная из списков! Как я мог забыть! Пожалуйста, прошу.

   И, лучась радушием, широким жестом указал мне на площадку, одновременно давая знак, что испытание ещё не завершено и всем следует вернуться на место. Девки, не скрывая неудовольствия, послушались. Я слишком волновалась, чтобы взглянуть в лица императоров, но мне показалось, они не против посмотреть ещё и на меня.

   Всем невестам дали несколько дней, чтобы подготовить танец и разучить с музыкантами мелодии. У меня такой возможности не было – я была занята тем, чтобы обслуживать девок и вытряхивать из постели песок. И все же я придумала, как выкрутиться – пусть без наряда и без музыки. Каждая невеста выступала одна – я же рассчитывала взять тем, чтобы вовлечь всех в игру, которая в то же время будет танцем. Пылая и леденея от переживаний, я вышла на середину площадки и, запинаясь, объявила, что приглашаю всех поиграть в «ручеек».

   - У нас этот танец танцуют весной, – сказала я, – когда приходит время выбирать женихов и невест. Коли император верит в сердечную склонность, - я отвесила поклон в сторону «божественных», – я подумала, ему должна понравиться эта игра.

   Никто не пошевелился, и у меня упало сердце: я поняла, что затея не удалась. Я увидела себя со стороны: провинившаяся невеста, серая мышь в скромной одежде служанки. Кого я задумала обмануть? А тут ещё О Цзынь, злобно зыркнув на меня, заявила, что не собирается танцевать с прислугой. Это, мол, ниже ее достоинства. Еще бы, подумала я. После того, как Замочек за меня заступился, мне повезет, если до конца вечера останусь жива.

   Но тут поднялась Брунгильда и встала рядом со мной. Вслед за ней вышел Хоно и взял Брунгильду за руку. Ферфетка (я прямо читала по ее глазам, как в голове проносятся мысли – уж эта всегда чуяла, куда ветер дует) проворно подхватила Тайо и вытащила за собой. Вслед за ними присоединились и остальные. Поскольку девок было больше, самые нерасторопные встали друг с дружкой.

   Я завела песню, какую обычно поют под ручеек, размышляя, кого бы из императоров выбрать. Я проводила время почти со всеми – только о Снежке до сих пор не знала почти ничего. Так что я разлучила его с девицей, которая, оставшись свободна, тут же забрала Снежка назад. Я цопнула Огонька, Брунгильда Веточку – ну и дело пошло. Забавно было наблюдать за тем, как девки дерутся за императоров и как унывают те, кого не выбирают и кому так и приходится стоять девка с девкой. Мне даже показалось, что все повеселели, и я запела бодрее, хоть и начала уже чуточку похрипывать.

   Все испортил Снежок. У него с самого начала с лица не сходила скучная мина, а тут он возьми да и выкрикни:

   - Что за тоска! Слушать не могу этот вой.

   И, бросив руку своей пары, просто взял и вышел из «ручейка».

   У меня, наверное, была пара мгновений, чтобы все поправить, подхватиться, как ни в чем не бывало, но я сбилась, растерявшись, и это все решило. Вслед за ним О Цзынь тоже заявила, что ей надоело, ни конца ни краю не видно этой глупой игре – и, кроме того, где здесь какое-то мастерство? Все, что делаю, это стою или пою, причем плохо.

   После этого все рассыпались, и стало ясно, что возобновить веселье уже не получится. Кто-то ещё неловко топтался на месте, самые решительные направились к столам.

   - Мне жаль, – проходя мимо меня рука об руку с Воруйкой, сочувственно шепнула Ферфетта, – но, наверное, тебе следовало придумать что-то другое.

   Оцепенев, я наблюдала, как один за одним – кто парами, кто втроем-вчетвером, кто в одиночку – императоры и невесты покидают площадку.

   Подумалось: мне следовало предвидеть, что так и будет. Я опозорилась и перешла в служанки, мое имя вычеркнули из списков – я перестала быть одной из них. Но где-то в глубине души я питала надежду, что смогу все исправить, что кто-то здесь хорошо ко мне относится, что я удачно придумала, что у меня здесь появились если не друзья, так приятели, что все каким-то чудом наладится.

   А сейчас мне оставалось лишь наблюдать, как девки и императоры уходят, утратив к моему выступлению даже тот небольшой интерес, который был в самом начале. Рядом остались лишь Брунгильда, молчаливая Зухра, которая неуклюже похлопала меня по плечу в знак сочувствия, и Огонек, который сказал, чтоб я не расстраивалась – ему, например, все понравилось, а Неми просто дурак и вечно все портит.

   Я нашла в себе силы, чтобы улыбнуться – мол, спасибо, я и не печалюсь, все это пустяки, и велела им скорей идти за стол. А мне пора за дело – пока они будут пить и есть, мое занятие – наливать и подавать.

   - Мне жаль, Малинка, – сказала Брунгильда. – Я тоже думаю, что придумала ты хорошо. Мне вот было интересно.

   Все расселись и давай ужинать, я же сновала, принося тяжелые блюда, унося пустые кувшины, убирая грязную посуду и подавая свежую еду.

   Сама не знаю, как мне удалось все вытерпеть. Я ни словом не возразила придворной, которая гоняла меня в хвост и в гриву; не поднимая глаз вытирала лужи пролитого вина и наполняла опустевшие кубки, раз сто пробежала туда и обратно с полными подносами и кротко сносила придирки девиц – императоры меня жалели и ни о чем особенно не просили, зато каждая из невест отрывалась за них за всех, очевидно, поставив себе задачу согнать с меня семь потов.

   Казалось, ужин этот никогда не кончится, но вот, наконец, последняя невеста вышла из-за стола, а прибраться без постоянных понуканий и насмешливых взоров девиц мне показалось быстрым и пустяковым делом.

   Девки и императоры отправились в Грушевый сад, озаренный разноцветными фонариками, и там воцарился веселый гомон. Я прошмыгнула мимо темной тропкой, спеша скрыться, покуда меня не заметили. Слезы, которые я сдерживала с того самого мига, как все расстроил Снежок, поступили к горлу и рвались наружу, но не хватало еще, чтобы кто-то увидел или услышал, как я плачу. Мне виду нельзя подать, что расстроена. Я решила сбежать в полюбившийся мне дальний уголок в садах, где с возвышения открывался вид на озеро и запретную рощу.

   Я так торопилась, что не смотрела по сторонам и, перебегая горбатый мостик, со всего размаху врезалась в Ворона.

   - А ну стой, – сказал он, хватая меня за руку.

   - Отпусти, чего надо, – буркнула я.

   За вечер во мне накипела злоба, а кроме того, теперь я точно знала, что Текки не император – чего с ним чиниться?

   - Проси прощения!

   - Это ещё за что?

   - Как ты могла меня так унизить! – рявкнул он.

   - Никого я не унижала! – завопила я в ответ. – Чего еще выдумал.

   – Ты кому поцелуй подарила?!

   Ах вот оно что, это он о Золотке.

   - Я не дарила, он сам взял. Отпусти сейчас же! – Он хватал меня и прижимал к перилам, я же верещала и крыла его последними словами. – Пусти, охальник.

   Пискнув, я вырвала руку, замахнувшись для оплеухи.

   Но моя рука застыла в воздухе. Мы с Вороном дружно посмотрели направо. Рядом с нами стоял Воруйка и держал меня за запястье.

   - Не советую, – сказал он мне. - За то, что ударишь императора…

   - Медленная мучительная смерть, - устало договорила я, высвобождаясь от Ворона, который от неожиданности ослабил хватку. - Но императора я бить и не собиралась… ваше величество. Пожалуйста, отпустите меня.

   Тот разжал пальцы.

   - Тебе что, Со Фу подтвердил твою догадку? Ты знаешь, кто из нас Камичиро? – спросил Тайо. Ответа, конечно, не получил. - Тогда для тебя пока что все императоры. А ты, - обратился он к Ворону, - прекрати.

   - Кто ты такой, чтоб мне приказывать? – окрысился тот.

   Воруйка отрывисто ответил на чиньяньском – что-то такое, что Ворону резко не понравилось, он грубо отбрехнулся, но тем не менее ушел. Я попятилась, подхватывая юбки и намереваясь дать деру, но Воруйка молниеносно обернулся и пригвоздил меня взглядом.

   - А ты, – сообщил он. – Мне должна.

   - Чего это? – спросила я.

   - Ты мне должна, – повторил Воруйка и растворился во мраке.

   Ну ты подумай. Всем и каждому я тут обязана.

   Крадучись я добралась до своего укромного уголка. Здесь царили тишина и покой. Под легким ветерком покачивали ветвями сосны и клены, внизу темнела запретная роща и поблескивало озеро. Я присела на низкую каменную стену и расплакалась.

   - Малинка?..

   Ох! От неожиданности я схватилась за сердце. Из тени выступил Веточка.

   - С тобой тоже будем целоваться? – злобно огрызнулась я.

   - А надо? - спросил он.

   Я покачала головой.

   - Нет. Прости, теншин.

   Он дал мне платок.

   - Я опозорилась? Меня теперь выгонят? - безнадежно спросила я, утирая сопли.

   - Кто знает, - ответил Веточка и сделал знак, что я могу оставить платок себе. – Не думай пока об этом. Трудно тебе пришлось?..

   Мы помолчали, глядя на озеро. Я смотрела на безмолвно чернеющую рощу и вспомнила бледное лицо с красными глазами.

   - Теншин…

   - Да?

   - Что ты знаешь об айю?

   - Немного знаю, – ответил он. - Почему ты спрашиваешь?

   - Так… слышала кое-что.

   - Айю означает «укушенный демоном». В некоторых ручьях водятся бледные рыбы – демоны пресной воды. Считается, что если беременная женщина ступит в такой ручей и ее укусит бледная рыба, ребенок будет проклят ещё в утробе. Такой человек, подобно водному демону, бледен и красноглаз. Прикосновение и взгляд айю приносят несчастье. Нет для него ни дома, ни любви, ни дружбы. Говорят, он всегда один… один в темноте. Не смеет показываться солнцу, обреченный на вечное одиночество.

   Веточка бросил на меня взгляд.

   - Но это только легенда, – добавил он. – Проклятых детей убивают сразу после рождения. Ни одного айю на свете не бывало многие века.

   Мы помолчали, слушая тишину. На другом берегу озера бледно-розовым сияла гора, отдавая свет, накопленный за день.

   - Красиво, – сказала я.

   Любуясь видом, Веточка согласился со мной.

    - Да, это одно из великих чудес Чиньяня. Мы называем ее Сам Сунь, «розовая жемчужина».