Глава 14

В подсознании я обжилась достаточно быстро, хотя ушло немало времени, чтобы смириться. Не думаю, что призрачная реальность у всех осужденных одинакова: вполне возможно, что для каждого находится идеальное сочетание, но допускаю мысль, что сверхполиция не особенно вовлечена в этот вопрос – я теперь согласна с Димиником Эймом: они вообще редко беспокоятся о вещах, которые считают мелочами. Их безупречный порядок строится всего лишь на сотне погрешностей. Мой личный ад был безмятежен и уютен: бесконечный цветущий луг с далекими горами, до которых ни разу не удалось дойти, низкое небо и белые облака на нем – наблюдать за изменением их формы стало практически единственным развлечением. Ни дня, ни ночи, ни смены погоды – ничего больше не происходило. Иногда с небес играла тихая музыка, украденная из недр моей памяти, или раздавались приглушенные голоса, озвучивающие мои мысли. Я была внутри иллюзорного мира, но на самом деле в нем не присутствовало того, чего не нашлось бы в моей голове. И поначалу это осознание сводило с ума, но со временем я приспособилась – быть нигде и быть в себе, постоянно себя исследуя. Я не испытывала голода и жажды, не нуждалась в отдыхе и сне, мне ровным счетом нечем было заняться, кроме как запускать новую мелодию с небес или думать о каких-то старых событиях. На самом деле, я готова признать, что это наказание неплохо придумано: это как надолго поставить преступника в угол с требованием подумать о своем поведении. Волей-неволей любое существо начнет размышлять о том, что сотворил: стоило ли воровать и грабить, происходило ли в его жизни нечто такое, что направило по этому пути, мог ли он поступить иначе, начнет ли поступать иначе, когда освободится. Именно поэтому заморозка оказывала разный эффект на осужденных: кто-то возвращался полностью обновленным, как после целого года уединенной медитации, а кому-то самоанализа не хватало, чтобы измениться. Если существо совершило преступление из-за каких-то обстоятельств или неправильных выводов, то оно перестроится. Если же негодяй получает удовольствие от совершения зла, то ничто его не проймет. Да вот только что именно необходимо переосмысливать мне, если единственное мое преступление в том, что я просто родилась? Я использовала свою силу несколько раз, в том числе и для обмана, но большого зла никому не принесла. Даже внушая магистру Веллесу и ректору Ришару забыть о моей расе, я действовала исключительно в целях самозащиты. В итоге мне приходилось просто вспоминать истории из своей жизни. Я начала скучать даже по бывшим одноклассникам, с которыми годами не виделась и не собиралась встречаться. Но и их лица теперь вызывали теплоту в душе, я уж не говорю о друзьях и родителях – о тех поначалу даже думать было больно. Со временем у меня установился некоторый распорядок. Я поднималась на ноги и шла в сторону отодвигающихся гор, пока не надоест, затем большим кругом возвращалась к центру своего мира, вновь укладывалась на траву, раскидывала руки и ноги, громко пела в небо, чтобы оно выучило новую песню и проигрывало мне ее, рассматривала облака, о чем-нибудь думала и закрывала глаза, притворяясь, что сплю. И уже сотню раз повторяла этот цикл, отмечая, что мои мысли тоже меняются – от первоначальной истерики я пришла в холодное раздражение, а уже от него потихоньку добралась до абсолютного безразличия. Теперь даже воспоминания о Кристине Фор меня ни капли не беспокоили: ну есть она и есть, ну победила и победила, ну оказывалась в таком же положении, как я сейчас, но добрее не стала, – да и фиг с ней. Здесь не было птиц и насекомых, лишь разнообразие в цветах и травах, поэтому появление любого существа я бы заметила сразу. Возвращаясь с очередного путешествия от гор, я уже издали разглядела черную точку – и теперь побежала вперед, чтобы точка начала разрастаться и превращаться в фигуру. – Дим, это ты?! Моим голосом восторженно завопило небо – я уже привыкла, что самые острые мысли раздаются сразу отовсюду. Инкуба я узнала безошибочно, хотя он сидел спиной, сложив руки на коленях. А уж когда повернулся профилем, глянул на меня через плечо и улыбнулся, то сердце от радости остановилось. Я подбежала ближе, упала рядом в траву, но отдернула руку, которой собиралась дотронуться – очень боялась, что новая иллюзия исчезнет от касания. Пока он даже не подернулся дымкой, как горы, когда я пыталась подойти к ним ближе. Наоборот, смотрел на меня с улыбкой и выглядел очень реалистично. Я призналась – и на этот раз собственным голосом, а небо предпочло промолчать: – Мне до сих пор никто не снился. Это так здорово! Я все думала, что в этом недоработка ведьмаков из ледника – они зря не разрешают сниться посторонним. В целях перевоспитания неплохо было бы пообщаться со своими жертвами или, наоборот, людьми, которые когда-то дали хороший совет. Вот это говорение только с собой довольно ограничено, как думаешь? – Понятия не имею, – он знакомо улыбался, а от мягкого голоса все тело содрогнулось в сладком восторге. – Наташ, я себя воспитать не сумел, куда мне перевоспитывать остальных? Он сидел прямо здесь, такой реальный, с обычным для него саркастичным выражением лица, что я все сильнее проваливалась в восторг, даже плакать захотелось. Произнесла с надеждой: – Теперь, наверное, мне и остальные сниться начнут? Я бы с Маринкой, Риссаей и Аго повидалась. – Вот это вряд ли, их ты здесь точно не увидишь, – огорчил он. Но тотчас многозначительно улыбнулся и добавил: – Наташ, я плод не твоего воображения, а своего. Ты чего тупишь-то? Зажмурилась и помотала головой, но все еще не доходило. Диминику пришлось терпеливо объяснять: – Ты думала, я тебя обнимал из-за приступа сентиментальности? Спятила? Я просто воспользовался тем, что все после судилища расквасились, и засунул тебе за шиворот своего альтера. Его заморозили вместе с тобой, а я вроде остаюсь инкубом, который через альтеров может проникать в сны жертв. Мое лицо поползло вниз, а глаза, наоборот, расширились. – Но змею или крысу они бы заметили… Таракан?! Фу, ты запихнул мне под одежду таракана?! Он знакомо и так чудесно расхохотался, что я заново почувствовала себя живой. Все смирение, вся достигнутая ленивая безмятежность рассыпались осколками от этого смеха. – Мало того, он еще и спрятался в укромном местечке. Живи теперь с этой мыслью вечно. Но мне было не до брезгливости. Если этот маневр означал, что мое бесконечное одиночество закончено, то я согласилась бы даже на клубок червей! И ведь инкуб мне когда-то давно приходил во снах – еще в те времена, когда со мной в квартире жила его Крыся. Все еще помню, что он внушал весьма натуралистичные сны. И впервые с начала чудесной встречи я почти бесстрашно позволила себе прикоснуться к его плечу. Черный сюртук на ощупь был плотным и грубым – я почувствовала бы то же самое, если бы сейчас не спала. Прижала ладонь к гладкой щеке Диминика и просто застонала от невозможной радости. Бесконечный цикл прерван! Теперь я смогу жить от одной встречи до другой, появилась хоть какая-то цель у существования в этом прекрасном аду. Он перехватил мою руку за запястье, мягко отвел от своего лица и иронично вздернул бровь: – Мне сразу раздеваться, или сначала разденем тебя? Доводить жертв через сны в некотором смысле даже прикольно – не надо думать об ограничениях физиологии. Правда, не наешься и прямого отравления нет, но в качестве развлечения сойдет. Я хотела вообще всего, пусть хоть на части меня в процессе разорвет – все равно потом обратно соберусь. Как минимум, я рассчитываю на тысячу поцелуев. Да я наверняка сойду с ума только от объятий! Но сейчас одумалась и немного отодвинулась, решив: – Сначала поговорим. Как там вообще дела? Сколько времени прошло? Он отвел взгляд и задумчиво уставился в сторону гор. – Почти три месяца. Вчера в Москве был первый снег. Все мое счастье испарилось за секунду. Мне и до этого ответа было понятно, что миновала не пара дней, но названный срок обескуражил. Диминик подкинул мне альтера сразу после судилища, он провел всех магикопов, но ждал целых три месяца, чтобы появиться? Только что мне казалось, что мое вечное одиночество перестанет быть таким тоскливым, но инкуб, оказывается, и не горел желанием меня развлекать. А с чего вдруг ему гореть? Покосившись на мое лицо, он закатил глаза: – Ну и чего ты сквасилась? Я был занят. К тому же до последнего сомневался, что это хорошая идея – выдергивать тебя из вялого безразличия, которое обязательно накроет любого, для кого нет шанса выйти. Все еще сомневаюсь. Наташ, когда-нибудь я состарюсь и умру, а ты все еще будешь здесь. Я могу приходить к тебе каждый день, но настанет момент, когда я прийти не смогу. И я понятия не имею, не делаю ли тебе хуже. Но, как видишь, не выдержал и пришел – я всегда был эгоистом. Я грустно улыбнулась и кивнула. Он признался, что пришел из-за того, что сам этого хотел. Вероятно, за это время он придумал еще десяток планов по моему спасению – и все они провалились. Значит, мой приговор останется в силе, а Диму пришлось выбирать, имеет ли он право заставлять мое сердце заново стучать в безнадежной агонии. Подумать об этом я смогу потом – у меня как раз здесь предостаточно времени, чтобы думать. А пока сменила тему: – Чем же ты был занят? Он презрительно вздернул губу – не иначе, сейчас снова последует критика сверхполиции. Упал на спину, подложил руки под голову и оправдал ожидания: – Вся эта система сверхзакона – полный идиотизм. После твоего приговора они взялись за меня – мол, я скрывал важную информацию. Выбирали между заморозкой на полгода и вечным запретом на выход из Вахарны. Но неожиданно в мою поддержку выступили командиры других отрядов: сказали, что на их должности нередко приходится выбирать между четким соблюдением правил и защитой своих ребят, что тоже является правилом. Дескать, я на самом деле угрозы в тебе не видел, ведь ты ничего серьезного совершить не успела. Типа у меня недостает опыта, чтобы отыскать верный баланс между их скользкими правилами. Короче, я этому дебильному Иону Станту задолжал ящик коньяка. Но отдавать не собираюсь – это ж контрабанда, как я могу? Засмеявшись, я поторопила с продолжением: – И что в итоге? – В итоге отделался крупным штрафом. Пришлось продать последнюю машину и… – он сделал короткую паузу и закончил очень тихим словом: – …поместье. Я поникла: – Ты продал поместье? Дим… мне очень жаль. – Да ладно, ерунда, – он фальшиво изобразил беззаботность. – Теперь живем с Ариксом в маленьких апартаментах в центре столицы, так даже удобнее. Я знала, что он врет. Он столько лет из последних сил пытался удержать наследие своей семьи, но и того лишился. Диминик потерял последнее, что ему было в жизни важно, – и только потому, что так долго прикрывал меня. Это еще более несправедливо, чем родиться сиреной-полукровкой. Попыталась его отвлечь: – И на эти разбирательства ушло три месяца? – Нет, конечно. Потом у меня было другое дело. Пока не уверен, что хочу тебе рассказывать. Но я здесь не в последний раз – оставим интригу, чтобы ты меня ждала. Я легла рядом и уложила голову ему на плечо, с удовольствием потерлась щекой о шершавую ткань. – Мы оба знаем, что я в любом случае буду тебя ждать. Ждала бы, даже если бы это был не ты. Тут, знаешь ли, с общением напряженка. – Вот это обидно, Наташ. Я-то надеялся, что из всех людей и существ на свете ты здесь предпочла бы увидеть именно меня. Я улыбнулась. Его бы и выбрала, ведь только с ним можно ругаться и смеяться, общаться на разные темы и препираться, драться и нежиться – никто другой не смог бы принести мне все эмоции разом. Но как хорошо, что он сделал этот выбор за нас обоих – не придется об этом говорить. Вспомнив, я подняла голову и спросила: – Подожди, раз прошло столько времени, то свадьба уже прошла? Тебя поздравлять или посочувствовать? – Сочувствуй, – ответил он, немного помедлив. – Свадьбу опять отложили. Лорд Фор снова категорически против. Раньше он не хотел выдавать дочь замуж за нищеброда и пройдоху, но Кристина смогла его переубедить. Сейчас он обвинил меня в тупости. Цитирую: если у меня в руках был такой мощный ресурс, как сирена, то почему я занимался идиотизмом, наподобие создания десятого отряда, когда мог организовать целую революцию? Выставили бы тебя главным оружием, объединили бы всех инкубов и суккубов и заставили бы уважать нашу расу. Сам лорд Фор не отказался бы и от роли правителя, если Феникс стал бы сопротивляться. Я пытался ему объяснить, что из тебя такое же оружие, как из меня – закомплексованный девственник, но он пока не остыл. Ничего, Кристина к весне добьется его очередного согласия. – Вот это у него амбиции! – восхитилась я со смехом. – А вы потом еще удивляетесь, почему вас все существа сторонятся. У вас даже верхушка элиты размышляет о том, как остальным подгадить. – Не без этого, – признал Диминик. – Я в последнее время все чаще задумываюсь о том, что наш Феникс – не такой уж и кретин. Нам, смертным, часто сложно понять ход его мыслей, а ему должно быть тошно от того, что он не может объяснить нам то, что ему очевидно… У тебя красивый голос, Наташ, но здесь твое пение не влияет на мозги. Хоть послушать можно, не напрягаясь. Резкая смена темы заставила поднять взгляд вверх. Небо снова тихо пело одну из попсовых песенок – оно как на диск записывало мои выступления и под настроение воспроизводило. – Там в следующем куплете две строчки будет сплошное «ла-ла-ла», – предупредила я. – Я так и не смогла вспомнить слова. – Да и черт с ними, со словами. У тебя красивый голос. А я так по тебе соскучился. Он резко перевернулся, завис надо мной и застыл, глядя в глаза. Я не собиралась останавливать, чем бы он ни пожелал сейчас заняться. Но Диминик долго только смотрел, а потом осторожно поцеловал – без страсти, без напора. Он просто накрывал мои губы, закрывал глаза, замирал, отстранялся, а потом возвращался снова. В этих странных поцелуях читалось столько тоски, что у меня сердце обливалось кровью и ничего не хотелось говорить. Только небо сменило пластинку – оно решило барабанить пульсом: та-дам, та-дам. Новый поцелуй – небо ускоряет ритм. Дим отстраняется, смотрит черным вяжущим взглядом на мои губы – небо затихает вместе с сердцем. Конечно, инкуб все это слышит, но почему-то совсем не смеется над моей слабостью. Встреча была долгой, но ни одному из нас не захотелось делать что-нибудь другое, кроме как продолжать эти поцелуи. Диминик перекатывался на спину, увлекая меня за собой, чтобы уже я целовала его. Потом мы снова меняли позицию, умирая от взаимной нежности. Пытались сесть, но тотчас оказывались в объятиях друг друга и снова падали в траву. Он так и не сказал, что любит меня, но за эти несколько часов я впитывала его бесконечную жажду по прикосновениям к моим губам. Мне пришлось навсегда уйти из мира живых, чтобы мы оба могли больше себя не ограничивать. А ведь я сейчас не получаю его яда. Я вообще давно уже не отравлена, но чувства к нему не стали меньше – напротив, они растут и ширятся, становятся много больше этого облачного неба. И в этой вселенной я точно оказалась не одна. Точно так же, как я обрадовалась, когда увидела издали его спину, теперь расстроилась, когда Диминик сказал: – У нас уже утро, Наташ. Мне пора идти. – Прикоснулся к моим губам напоследок пальцами и заверил: – Вернусь следующей ночью. Точно дождешься? Вот и злой юмор, а то я уж забеспокоилась, не заболел ли инкуб. Показала ему язык, перед тем как его образ растворился в воздухе. Теперь мой распорядок дня начал иметь какой-то смысл. Если очень-очень долго идти в сторону гор, потом еще дольше возвращаться, затем трижды пересчитать облака, закрыть глаза и притвориться, что спишь, то уже скоро наступит новая ночь. Ни в коем случае нельзя подглядывать и осматриваться, иначе вся игра насмарку, а ожидание станет еще сложнее. Когда меня потыкали пальцем в щеку, небо разразилось целым оркестром – забабахало мелодию из знакомой классики. А Диминик едва сдержал смех: – Кажется, кое-кто мне очень рад. – Еще чего! – я наконец-то разрешила себе распахнуть глаза и посмотреть на его лицо снизу. – Хотя ладно, я рада. Как дела? Мы вчера толком и не поговорили. Он продолжал водить кончиками пальцев по моему лицу, рассказывая задумчиво: – Марина переехала к Николасу, они скоро поженятся. Аго говорит, что, судя по ее фигуре, она уже два года на восьмом месяце беременности. На последней сверхфизкультуре она воздушной волной шмякнула троллем об стену, магистр Леонт в полном восторге. Наш отряд не расформировали, но рейды пока не дают. Риссая стала тихая и осторожная – мне кажется, она догадывается, что тебя подставила Кристина, и старается вообще с ней не пересекаться. Я бы передал им всем от тебя привет, но, как показывает практика, нельзя посвящать даже близких друзей в страшные тайны. – Согласна, – улыбнулась я. – Спасибо, что ты оказался настолько изворотливым мерзавцем и нашел возможность не оставить меня совсем одну. Диминик скользнул пальцами на мою шею, остановился на шнуровке платья выше груди. – Не то чтобы я делал это для тебя, Наташ. Я поймала его руку и прижала к себе ближе, признаваясь: – А мне без разницы, Дим. Сегодня он пришел ко мне в другом настроении, я это сразу почувствовала. Он раздевал меня медленно, хотя явно во сне мог избавить от одежды щелчком пальцев. Небо почему-то тоже замолчало, как будто я его неосознанно выключила. Вокруг распластались надоевший луг и полная тишина, в которой можно было расслышать только дыхание. Стесняться больше нечего. Мы все равно больше никогда не увидимся в реальном мире. Я лежала перед ним полностью нагая и без капли стыда позволяла себя разглядывать. Инкубы такими снами сводят жертв с ума, даже не прибегая к отравлению, и все эти фантазии донельзя реалистичны – каждый стон звучит по-настоящему, любое прикосновение ощущается в полной мере. Диминик ласкал меня руками до изнеможения, потом склонился к груди и пустил в ход язык и губы. Его пальцы нырнули мне между ног и умело доводили до экстаза. Все тело выгибалось дугой и требовало еще большего. Но инкуб будто только изучал меня, наблюдал за моими порывами и реакциями, но не поддавался на провокации. – А ведь мы так ни разу и не переспали… – произнес зачем-то очевидную вещь. – Странно, если учесть, что оба этого хотели уже давно. Что это, Наташ? Невозможный самоконтроль или идиотизм? Меня начала раздражать его ласковая медлительность. Я была готова требовать и умолять: – Ты стесняешься, что ли, Дим? Сколько ты будешь болтать? Секс во сне не вызовет отравления! Да и какая теперь разница, буду я отравлена или нет? – Уверена? – он склонился надо мной и ласково коснулся губ кончиками пальцев. – Отравления не вызовет, а вот привыкания не избежать. Мы с тобой действительно верим, что можем заниматься любовью и потом жить с этим, как будто ничего не произошло? Он сейчас говорил о себе… У него-то есть реальность, невеста и сотни других любовниц. И, кажется, Диминик действительно опасается привязаться ко мне окончательно – и потом страдать всякий раз, когда думает обо мне. Я прикрылась руками и серьезно кивнула: – Понимаю. Ты прав. Я случайно решила похоронить тебя рядом с собой. Мне достаточно, чтобы ты просто иногда здесь был. Ничего больше не нужно. – С ума сошла? – он посмотрел на меня с изумлением. – Если сейчас вздумаешь отказать – я тебя выпорю, клянусь. А потом все равно возьму. Руки убери! Не буди во мне БДСМ-щика, а то у меня все подобные таланты на максималках прокачаны. Схватила его за шею и потянула к себе. – Не хочу разочаровать, господин Эйм, но сегодня у тебя не получится меня принуждать. Оставим все твои таланты на будущее, обещаю подыграть каждому. Он придавил меня к земле, а его одежда разлетелась уже сама собой – ее попросту не стало. И от касания голой кожи ко всему телу я испытала невероятное блаженство. Он входил в меня снова и снова – то медленно, то жесткими агрессивными толчками. Я взрывалась, разлеталась на куски, но он не давал мне достаточно времени на передышку, и делал это со мной раз за разом, как будто сам не мог насытиться. Тогда я впервые открыла для себя новое чувство в этом мире – усталость. Видимо, это была эмоциональная измотанность, когда чувства нарастают волнами, достигают пика, но затем их снова берут в оборот, пока у сознания просто не остается резерва их переживать. Если так пойдет и дальше, то скоро я смогу постичь и состояние сна! Я в очередной раз открыла глаза и посмотрела на сидящего рядом инкуба. Он вертел в руках травинку, глядя куда-то вдаль. Приблизилась, коснулась губами его спины, обняла сзади. Не только его лицо совершенно – все тело создано для того, чтобы будоражить горячие фантазии. Диминик идеально сложен: он худощав, но силен. Я прижала руки к его животу, скользнула по груди. На самом деле я не собиралась провоцировать его на еще один раунд, просто мне требовалось изучить его так же, как он недавно изучал меня. Диминик молчал. Я переместилась в сторону, чтобы глянуть на его лицо и застала задумчивую улыбку. Одну ногу он вытянул вперед, а колено другой подтянул к груди, чтобы удобно сложить на нем руки. И теперь я рассмотрела новую интересную деталь в этом совершенстве – его правое бедро украшал рисунок змеи: хвост извивался возле колена, затем татуировка заворачивалась спереди кольцами по верхней поверхности бедра, уходила вверх и заканчивалась змеиной головой внизу живота, где открывалась пасть, а языком, видимо, предполагается мужской орган. Это же надо было до такого додуматься! Я полюбопытствовала с усмешкой: – На твоем теле в реальности тоже есть такой рисунок? – Конечно, – он перевел взгляд на обсуждаемую картинку. – Не вижу смысла менять свой облик во снах. – Но зачем тебе эта змея? – не унималась я. – Чтобы никогда не забывать о том, кто я есть, – ответил он как-то легковесно. Я понимающе хмыкнула. Да, он и есть змея – такого надо принимать таким, каков он есть, поскольку сама его натура не изменится. Я прикоснулась пальцами к змеиному хвосту и повела выше, намереваясь пройти весь рисунок от начала до конца, будто бы нарисованные чешуйки были настоящими и я могла их ощутить. Но Диминик остановил меня, удержав за плечо. – Ты что удумала, Наташ? – А что? – я удивилась. – Теперь мне и прикасаться к тебе стало нельзя? Он глянул на меня с настоящим возмущением и холодно произнес: – У тебя язык стерся, раз ты по мне пальцами возюкаешь? Я даже не усмехнулась, а сразу послушно прижалась губами к его коже. Странное дело, я всегда была зажатой и закомплексованной, у меня вообще до сегодняшнего дня не было никакого опыта, если не считать почти невинный петтинг с мимолетными дружками в прошлой жизни. Но сейчас я была готова на любую пошлость. Должно быть, реалистичные ощущения меня до конца не обманули. Здесь можно все – в точности, как в собственных фантазиях. И не имеет особого значения, что эту фантазию мы делим на двоих. В моем распоряжении оказался чистокровный инкуб, да еще и тот, в кого я давно влюблена – какой же дуростью стало бы контролировать собственные желания или препятствовать его? Диминик снова ушел, когда почувствовал, что в реальном мире наступило утро. Но теперь у меня появилось намного больше свежих мыслей и воспоминаний, которые можно молотить в голове бесконечно. Небо надо мной то смеялось, то плакало, перепады его настроения были одновременно забавны и понятны. Оно, это самое небо, потеряло все, у него нет никакой надежды, но сегодня оно позволило себе пребывать в блаженном счастье. Теперь понятно, почему Диминик боялся в первый раз ко мне прийти – дело совсем не в его эгоизме. Просто он заранее предугадал последствия: если он завтра не появится снова, то это небо перестанет существовать – оно сожмется в болезненный комок и без лишних трепыханий умрет. Самое страшное слово – не «навсегда», как раньше казалось, а «никогда больше».